— У меня, между прочим, всё записано.
После этих слов она обычно вынимала из сумки потрёпанную коричневую тетрадь, медленно перелистывала страницы и специально щурилась, будто разбирала мелкий почерк.
— Вот здесь коммунальные платежи, вот тут еда, — приговаривала Лариса Павловна. — А задолженность невестки я веду отдельной графой. Ничего, настанет день — всё сведём до копейки.
Андрей смеялся вместе с матерью. Марина тоже выдавливала из себя улыбку, потому что иначе слёзы подступили бы прямо при них. Она упрямо повторяла себе, что это всего лишь колкости, глупые семейные шутки женщины, которой трудно смириться с тем, что сын теперь делит жизнь с другой. Но после каждого такого визита Марина подолгу запиралась в ванной, включала воду и стояла, вцепившись пальцами в край раковины, пытаясь снова начать нормально дышать.
Расчёт
К концу лета у неё появилась новая работа. Место оказалось даже лучше прежнего: приличная должность, спокойные коллеги, да и зарплату предложили выше, чем она ожидала. Узнав о решении, Марина вышла на лестничную площадку бизнес-центра и тут же набрала мужа. Голос сорвался от радости так громко, что проходившие мимо люди обернулись.
— Андрей, меня приняли!
Он вроде бы искренне обрадовался. Вечером они купили торт и устроили маленький домашний праздник. Марина тогда впервые за долгое время позволила себе поверить: самое тяжёлое осталось позади.
Но спустя неделю после её первой зарплаты Андрей позвал её на кухню. На столе уже лежал лист бумаги, аккуратно расчерченный на ровные столбцы.
— Что это такое? — Марина взяла листок, но сразу не поняла, что видит.
— Подсчёт, — спокойно ответил Андрей. — Пока ты сидела без работы, всё было на мне: продукты, коммуналка, твой проезд. Нужно определить, сколько ты мне должна. С этого месяца будешь отдавать больше половины зарплаты, пока не закроешь долг.
Марина смотрела на строки, и буквы расплывались перед глазами. В списке значилось всё: даже стиральный порошок, которым она стирала его же рубашки, и лампочка, заменённая в коридоре.
— Андрей, — произнесла она медленно, стараясь не сорваться. — Мы ведь говорили совсем о другом.
— Говорили, — кивнул он. — Но обстоятельства изменились. Это был форс-мажор.
— Я питалась гречкой. Экономила на каждой мелочи. Ты сам видел, как я зашивала сапоги, чтобы не покупать новые.
— Это был твой выбор, — он равнодушно дёрнул плечом. — Я тебя об этом не просил.
В его словах было столько холодной, бесконечной мелочности, что Марина на несколько секунд просто онемела. Мужчина, с которым она мечтала прожить всю жизнь, всерьёз считал лампочки. Человек, ради которого она урезала собственные расходы до невозможного, выставлял ей счёт за каждую тарелку супа.
— Это Лариса Павловна тебя надоумела? — тихо спросила она.
— Какая разница, чья идея? — Андрей даже не смутился. — По-моему, всё честно.
Марина могла хлопнуть дверью. Могла в тот же вечер сложить вещи в чемодан и уйти. Но где-то внутри ещё теплилась слабая, упрямая надежда: это временное помрачение, Андрей опомнится, любовь окажется сильнее бухгалтерии. Она отдала деньги. Потом отдавала снова и снова — каждый месяц больше половины зарплаты. А Лариса Павловна, довольная и сосредоточенная, аккуратно вычёркивала в своей тетради строку за строкой.
Пустой стул
В разгар лета Марина слегла. Сначала всё выглядело как обычная простуда: слабость, озноб, ломота. Потом температура начала расти, дышать стало трудно, в груди появились тяжёлые хрипы. Врач из поликлиники, едва послушав её, сразу вызвал скорую. Диагноз прозвучал почти абсурдно для жарких дней: двусторонняя пневмония.
Больничная палата встретила запахом хлорки, лекарств и вываренного белья. Марину положили в комнату на шесть коек. Она лежала, глядя в потолок с облупившейся краской, и всё ждала. Андрей приехал в первый день, привёз сумку с вещами, торопливо поцеловал её в лоб и сказал, что скоро заедет снова. Потом были звонки. Потом короткие сообщения. Потом и они стали приходить всё реже.
Как раз в те дни Лариса Павловна готовилась к своему юбилею. Марина знала о празднике заранее. Ещё за несколько недель до болезни она выбрала для свекрови красивый шёлковый палантин — тот самый, о котором Лариса Павловна однажды обмолвилась с показной тоской, — и уложила подарок в нарядную коробку.
Когда Андрей впервые пришёл в больницу, Марина попросила:
— Передай это маме. Скажи, что я очень хотела быть рядом.
— Передам, — коротко ответил он и убрал коробку в пакет.
Юбилей прошёл шумно и без неё. Марина узнала об этом случайно — увидела фотографии, выложенные кем-то из знакомых в сеть. На снимках был длинный стол под белой скатертью, много гостей, воздушные шары, музыканты. Лариса Павловна сидела в центре — в новом платье, с бокалом в руке, сияющая и довольная. Рядом стоял Андрей: улыбающийся, расслабленный, будто в его жизни не было больничной палаты и жены с воспалением лёгких. Среди подарков, чуть в стороне, Марина заметила знакомую коробку.
Она опустила телефон на одеяло и повернулась лицом к стене. За окном тихо качались липы. В коридоре скрипела тележка с лекарствами. Соседка по палате, пожилая женщина с мягкими глазами, к которой то дочь заходила, то внуки приносили апельсины, осторожно спросила:
— А твои сегодня придут?
— Не знаю, — выдохнула Марина.
И впервые за всё время расплакалась вслух.
Боль от обиды была почти телесной. Она могла понять, что у них праздник. Могла простить суету, гостей, шумный вечер. Но как можно было после всего этого не заехать хотя бы на полчаса? Не привезти пакет яблок, не посидеть рядом, не спросить, как она дышит? Андрей ссылался то на дела, то на дорогу, то на усталость. В какой-то момент Марина просто перестала спрашивать.
Премия
Из больницы её выписали ближе к концу лета — похудевшую, слабую, с синеватыми тенями под глазами.