И он ощущал это.
Каждой частью тела.
Вибрацию под ногами.
Колебания стен.
Ритм машин.
Когда ему было двадцать шесть и он пришёл устраиваться на работу в депо, приняли его случайно.
Документы были в порядке, медкомиссию он каким-то чудом прошёл, а на собеседовании молчал и лишь кивал.
Думали, что он застенчив.
Потом правда вскрылась.
Но отчислять не стали.
Он управлял лучше всех на курсе.
Чувствовал локомотив так, как слышащие не могли.
Для них это был просто кусок металла.
Для него – живое существо.
Начальник депо, единственный, кто знал, как обстоят дела, просто махнул рукой: «Работай».
Владимир трудился.
Тридцать два года.
И вот теперь — девочка на холме.
Год он наблюдал за ней из кабины.
Год подавал сигналы в пустоту.
Год размышлял о том, что она там одна, на том холме, в тишине, и ждёт – чего?
Кого?
Он знал ответ.
Сам он всю жизнь ждал того же.
Ответа.
Чтобы кто-нибудь заметил её.
Помахал в ответ.
Показал, что она не одна.
В третий четверг октября Владимир принял решение.
Диспетчер изо всех сил кричал в рацию:
– Восьмёрка!
Восьмёрка, ответь!
Почему остановился на перегоне?
Что случилось?
Рация трещала, шипела, изрыгалась помехами.
Голос диспетчера становился всё более взволнованным.
Владимир не слышал ни слова.
Он спустился из кабины, держась за поручни.
Ноги привычно нашли ступени – он проделал это уже тысячи раз.
Гравий хрустел под ботинками, когда он оказался на насыпи.
Поезд стоял на перегоне между станциями «Славута» и «Разъезд 47-й километр».
Время – шестнадцать тридцать восемь.
Опоздание – одна минута.
Через двадцать минут сюда должен был выйти встречный поезд.
Владимир это знал.
И всё же двинулся вперёд.
Холм находился в пятидесяти метрах от путей.
Склон был покрыт сухой травой, жёлтой и ломкой.
На вершине стояла девочка.
Она застыла.
Руки, которые только что махали, опустились вдоль тела.
Глаза – большие, тёмные – смотрели на него с испугом и недоверием.
Владимир медленно поднимался по склону.
Трава доставала до колен и мешала шагам.
Он старался быть осторожным, чтобы не напугать.
Остановился в трёх шагах от неё.
Девочка была маленькой.
Стройной.
Ключицы выступали под тканью платья, коленки – под подолом.
Волосы светлые, собранные в небрежный хвост.
Лицо бледное, с веснушками на носу.
Она сжимала пальцы в кулаки и затем разжимала.
Сжимала и разжимала.
Владимир узнал этот жест.
Сам так делал в детстве.
Он поднял руки.
Медленно.
Осторожно.
Чтобы она видела.
И сложил пальцы: «Привет».
Девочка перестала дышать.
Он заметил, как расширились её глаза.
Как задрожали губы.
Как пальцы, сжимавшие воздух, замерли на полпути.
Она знала этот язык.
«Меня зовут Игорь», – показал он. «Я машинист.
Я вижу тебя каждый день.
Почему ты машешь?» Девочка подняла руки.
Её пальцы дрожали – он разглядел это даже с расстояния в три шага.
«Потому что вдруг кто-нибудь помашет в ответ».
Владимир почувствовал сжатие внутри груди.
Не сердце – глубже.
Там, где он давно ничего не ощущал.
Он опустился на корточки.
Колени хрустнули, но он не обратил внимания.
Теперь их взгляды встретились на одном уровне. «Я машу», – показал он. «Ты просто не видишь.
Я в кабине.
Но я машу тебе каждый раз».
По щеке девочки скатилась слеза.
Одна.
Она не стала вытирать её – просто стояла, глядя на него, и слеза медленно стекала по веснушчатой коже.
«Ты слышишь?» – спросила она.
«Нет.
Как и ты».
«Тогда как ты водишь поезд?»
«Чувствую.
Так же, как ты чувствуешь, когда он едет».
Она кивнула.
Медленно, серьёзно.
Она понимала.
Конечно, понимала.
Она жила в том же мире – мире вибраций и колебаний, мире, где звук заменяется прикосновениями.
Позади Владимира что-то происходило.
Он ощутил – вибрация земли изменилась.
Кто-то приближался.
Кто-то бежал.
Он обернулся.
Женщина – пожилая, в фартуке, с красным от бега лицом – спускалась по тропинке от дома.
Одной рукой прижимала фартук к груди, другой размахивала в воздухе.
Бабушка.
Владимир поднялся.
«Мне пора», – быстро сложил пальцы. «Приеду завтра.
В шестнадцать тридцать семь.
Кати».
И направился вниз, к рельсам.
Он ощущал её взгляд на спине – горячий и пристальный.
Не оборачивался.
Диспетчер в рации, вероятно, уже охрип.
Или вызвал начальника.
Или связался с дежурной сменой.
Это не имело значения.
Владимир забрался в кабину, положил руки на рычаги и тронул состав.
Бабушка Тамара не могла успокоиться до самой ночи.
Она ходила по дому, натыкаясь на мебель.
Схватывалась за телефон, набирала номер, бросала трубку.
Снова хваталась.
Снова бросала.
Марина сидела на кровати и наблюдала.
Она не понимала слов бабушки.
Но видела: страх.
Злость.
Удивление.
И что-то ещё – что она не могла назвать.
Наконец бабушка села за стол.
Взяла листок и карандаш.
«Кто этот человек?» – написала она.
Марина взяла карандаш. «Машинист.
Его зовут Игорь».
«Откуда знаешь?»
«Он сказал.
Руками».
Бабушка долго смотрела на эти слова.
Затем написала: «Он знает твой язык?»
«Да.
Он тоже не слышит.
Как я».
Бабушка отложила карандаш.
Поднялась.
Подошла к окну и долго смотрела в темноту.
Марина ждала.
Потом бабушка вернулась к столу.
Взяла телефон и начала звонить.
Марина видела, как она говорит.
Долго, много.
Иногда кричит – губы растягиваются, шея напрягается.
Иногда молчит и слушает.
Иногда качает головой.
Разговор длился около двадцати минут.
Когда бабушка положила трубку, её лицо изменилось.
Не злое.
Не испуганное.
Какое-то… мягкое.
Она снова взяла листок. «Я звонила в депо.
Машиниста отстранили на неделю.
За остановку без причины».
Марина прочитала.
Сердце забилось быстрее. «Он придёт?» – написала она.
«Через неделю.
