Земля под босыми ногами сначала зазвучала гулко.
Затем начала вибрировать.
Потом забилось – словно огромное сердце пробудилось где-то глубоко под травой и землёй, под корнями старой яблони, под всем этим миром, который Марина не не слышала, а ощущала каждой клеточкой.
Она подняла руки вверх и бросилась вперёд.
Тропинка изгибалась между грядками – мимо лука, мимо морковной ботвы, мимо капустных кочанов, напоминающих зелёные головы.
Калитка заскрипела под её пальцами, но девушка не уловила этого звука.
Она вовсе ничего не слышала – ни скрипа, ни лая соседского пса Шарика, ни грохота приближающегося поезда.
Холм за огородом был её тайным пристанищем.
Марина взобралась по склону, топча ногами сухую траву.
Ключицы выступали под тонкой тканью платья – бабушка говорила, что внучка ест мало.
Но Марина просто забывала о пище, когда наступало её время.
Шестнадцать тридцать семь.
Каждый день.
Без опозданий.
Без исключений.
Она остановилась на вершине холма и подняла руки.
Вибрация уже докатилась до колен, живота, груди.
Поезд приближался.
Бабушка рассказывала соседям, что внучка «немножко не такая».
Марина не воспринимала эти слова.
Она родилась в тишине и прожила так все свои семь лет.
Врачи из районной больницы лишь качали головой и направляли в областную.
Мама отвозила её туда трижды.
А потом мама погибла.
Два года назад, на трассе, во время дождя.
Марина помнила, как бабушка стояла на пороге и плакала.
Губы шевелились, руки дрожали.
Марина не понимала слов, но всё поняла.
Поняла по выражению лица.
По глазам.
По тому, как бабушка опустилась на колени и прижала её так крепко, что дышать стало больно.
С тех пор она жила здесь.
В деревянном доме у железной дороги, в посёлке Славута, где все друг друга знали и смотрели на неё с жалостью.
Но поезда не испытывали жалости.
Они просто промчались мимо.
Поезд выскочил из-за поворота – длинный, зелёный, с пыльными окнами.
Марина замахала руками изо всех сил.
Обома руками, всем телом, словно пытаясь взлететь.
За мутными стёклами мелькали лица.
Тётя в ярком платке.
Мужчина с газетой.
Ребёнок, прижавшийся носом к стеклу.
Этот ребёнок помахал в ответ.
Один короткий взмах – и он исчез в потоке вагонов.
Марина сжала пальцы в кулак, а затем вновь распустила.
Сжала.
Разжала.
Это была её привычка – так она справлялась с волнением.
Ловила воздух.
Цеплялась за нечто невидимое.
Поезд унесся в даль.
Дрожь земли утихла.
Холм снова стал просто холмом – тихим, пустым, заросшим сухой травой.
Она постояла ещё несколько минут.
Затем спустилась к дому.
Бабушка Тамара ждала на крыльце.
Ей было шестьдесят семь, но выглядела старше.
После смерти дочери что-то внутри неё сломалось – Марина видела это, хоть и не могла объяснить словами.
Бабушка стала медленнее.
Тише.
Даже кричала теперь иначе – надрывно, растягивая гласные, будто не верила, что её услышат.
И действительно её не слышали.
Бабушка замахала руками, указывая на дом.
Губы шевелились: «Ужи-и-инать! Ужи-и-инать!»
Марина не смогла прочесть это слово по губам, но знала его наизусть.
Она кивнула и направилась к крыльцу.
В сенях пахло кислым молоком и травами.
Бабушка сушила мяту и зверобой на верёвках под потолком.
Летом здесь было прохладно, а зимой от дыхания выходил пар.
На кухонном столе стоял ужин – варёная картошка с укропом, миска творога от козы Маньки, кружка молока с плёнкой на поверхности.
Бабушка держала двух коз и продавала творог на станции.
Это было почти всё, на что они жили.
Марина села за стол.
Бабушка села напротив, но не стала есть.
Просто смотрела на внучку.
Марина почувствовала её взгляд и подняла голову.
Бабушка что-то говорила – губы двигались, брови нахмурились.
Потом махнула рукой и взяла карандаш.
На салфетке появились неровные буквы: «Опять стояла там?»
Марина кивнула.
«Зачем?»
Она взяла карандаш.
«Жду».
Бабушка долго смотрела на это слово.
Затем покачала головой и начала есть.
Марина тоже стала есть.
Картошка была тёплой, творог – свежим.
За окном садилось солнце, и тени от рельсов ползли по огороду, словно длинные чёрные пальцы.
Где-то далеко, за станциями и разъездами, поезд, которому она махала, мчался вперёд.
Пассажиры ужинали в вагоне-ресторане, читали книги, смотрели в окна на мелькающие поля.
Никто из них не думал о девочке на холме.
Кроме одного человека.
Владимир вернулся в депо около десяти вечера.
Электровоз замер на своём месте – тяжёлый, гудящий, пропахший машинным маслом и раскалённым металлом.
Владимир спустился из кабины и направился к бытовке, вытирая руки тряпкой.
Пальцы у него были широкими, с жёлтыми пятнами въевшегося масла под ногтями.
Тридцать два года он управлял поездами на этой ветке.
Всё это время касался одних и тех же рычагов, следил за одними и теми же приборами, чувствовал одинаковую вибрацию.
Он любил свою работу.
Машина была живой – она дышала, дрожала, отзывалась на каждое прикосновение.
И ей было безразлично, что он не слышит.
В бытовке сидел Сергей – молодой машинист, только что окончивший училище.
Увидев Владимира, он что-то произнёс.
Губы шевелились, руки показали жест – чай?
Владимир кивнул.
Он научился читать по губам ещё в интернате.
Не идеально, но достаточно хорошо.
Большинство людей даже не подозревали, что он глухой.
Думали, что он просто молчаливый.
Суровый.
Немногословный.
Так было проще.
Сергей поставил перед ним кружку с тёмным чаем.
Заварка плавала сверху, словно мелкие чёрные мухи.
Владимир кивнул в знак благодарности и сел в углу у окна.
За стеклом темнело депо – ряды путей, фонари, силуэты составов.
Где-то там, в тридцати километрах отсюда, находился холм у железной дороги.
И девочка, которая каждый день махала поездам.
Он видел её уже больше года.
Сначала не придавал этому значения.
Мало ли – ребёнок играет, выбегает к путям, машет проезжающим поездам.
Деревня, скука, развлечений нет.
Нормально.
Но она приходила каждый день.
В одно и то же время.
На одно и то же место.
Одна.
Владимир начал подавать ей сигналы – коротко, дважды, как принято здороваться.
Глупо, конечно.
Он понимал, что это глупо.
Она не могла отличить его гудок от сотен других.
Но она не реагировала.
Вовсе.
Другие дети – те, что порой выбегали к путям – вздрагивали от гудков.
Оборачивались.
Смеялись или пугались.
А эта – нет.
Она просто махала.
Изо всех сил, словно от этого зависела её жизнь.
И тогда он понял.
Она такая же, как он.
Владимир отхлебнул чай.
Горький, крепкий, обжигающий.
В животе потеплело.
Он вспомнил интернат.
Длинные коридоры с жёлтыми стенами.
Железные кровати в спальнях.
Окна, выходящие на улицу, где жили обычные люди – те, кто слышал.
Ему было три, когда он переболел менингитом.
Потом – тишина.
Полная, абсолютная, навсегда.
Мать не справилась.
Отдала его в интернат.
Он не винил её.
Тогда – в семьдесят первом – с глухими детьми не знали, что делать.
Считали, что им место только среди своих.
Среди таких же.
В интернате его научили языку жестов.
Научили читать по губам.
Научили жить в мире, который не слышишь, но можешь чувствовать.
