Суд постановил временно ограничить Марину в правах до «выяснения всех обстоятельств и стабилизации психологического климата».
Алису передали в детский дом семейного типа под опеку… Тамары Петровны, которая тут же оформила девочку в закрытый интернат, чтобы «оградить от дурного влияния матери».
Марина видела дочь всего один раз. Алиса сидела за стеклом в комнате для свиданий. Она не плакала.
Она просто смотрела на мать пустыми, безжизненными глазами. Когда Марина попыталась прижать ладонь к стеклу, девочка отпрянула.
— Мама, уходи, — тихо сказала Алиса. — Ты сказала, что мы чужие. Что нас выгонят. Я теперь тихая. Я теперь всегда буду тихая, чтобы меня больше не наказывали.
Марина вышла на улицу. Шёл густой, липкий снег. Она посмотрела на свои руки, которые когда-то кружил Артём. Они были свободны от кредитов, от долгов, от обязательств. Она была абсолютно, кристально свободна.
Но эта свобода пахла не морем. Она пахла хлоркой больничных коридоров и холодным песком кладбища.
Марина побрела по улице, не разбирая дороги. В её кармане завибрировал телефон — звонили с работы, нужно было утвердить график поставок. Она посмотрела на экран и просто выбросила аппарат в сугроб.
Они с Артёмом так хотели «начать жить по-настоящему». И вот она жила. Одна в огромном, шумном городе, где каждый был сам за себя, и где самая страшная ложь, которую она когда-либо сказала своей дочери, стала её единственной реальностью:
«Мы здесь чужие».
