— Последний платёж, Маришка! Всё, слышишь? Мы это сделали! — Артём подхватил жену под мышки и закружил по крохотной кухне, едва не задев люстру. Его смех, громкий и искренний, казалось, выметал из углов пыль и усталость последних четырёх лет.
Они только что нажали заветную кнопку в банковском приложении. «Кредит погашен». Эти слова светились на экране смартфона как высшая награда за тысячи бессонных ночей, за две работы Артёма, за вечную экономию Марины на каждом яблоке.
Четыре года они жили в режиме выживания, отдавая львиную долю доходов за долг, который когда-то помог им вылечить маму Марины. Мамы уже не было, но долг оставался тяжёлым якорем.
— Теперь заживём, — шептал Артём, уткнувшись носом в её волосы. — Снимем квартиру побольше, чтобы у Алиски была своя комната. Поедем к морю, Марин… Ты же помнишь, как пахнет море?
Марина смеялась сквозь слёзы, чувствуя, как невидимые тиски, сжимавшие её грудь годами, наконец разжались. Она верила ему. Артём всегда был её скалой, её защитой. Крепкий, широкоплечий, с добрыми глазами — он казался вечным.
Но через три дня тишина в их спальне стала другой. Она не была уютной — она была мёртвой.
Тромб. Слово, которое звучит как короткий щелчок выключателя. Артём, которому было всего тридцать два, просто не проснулся.
Он лежал с полуулыбкой на лице, словно продолжал видеть тот самый сон о море, а Марина сидела рядом, не в силах даже закричать. Её мир, который только начал наполняться красками, в одно мгновение выцвел, превратившись в негатив старой плёнки.
На кладбище было серо и ветрено. Марина сжимала маленькую, холодную ладошку пятилетней Алисы.
Девочка не плакала — она просто не понимала, почему папа лежит в этом странном ящике и почему его засыпают землёй. Марина смотрела на свежую насыпь и чувствовала, что её сердце закапывают там же, под слоем мёрзлого песка.
Настоящий кошмар начался, когда они вернулись домой.
Тамара Петровна, мать Артёма, не проронила ни слезинки за всё время похорон. Её лицо, сухое и острое, напоминало маску из папье-маше.
