Мама говорила: «Дядя Васька — хороший, заботливый мужик, слушайся его, не перечь, он и накормит тебя, и копеечку даст.
А ты на эту копеечку хлебушек купишь и принесёшь братьям с сестрами…» — «А сколько тебе лет?» — прервал Игорь, чувствуя, как внутри поднимается тяжёлое, вязкое и злое чувство. — «Весной мне тринадцать стукнуло…» — прошептала девочка.
Игорь сглотнул.
Тринадцать.
Совсем ещё ребёнок.
Не работница, а тряпичная кукла. — «А дядя?» — спросил он, стараясь удержать голос от дрожи. — «За что он тебя ругал?
Почему разозлился?» —
Девочка замолчала.
Долго молчала, теребя край пиджака.
Потом заговорила — каждое её слово падало в темноту, словно камень в чёрную воду, тяжело и беззвучно. — «Дядя… сначала был добрым.
Гладил меня… по голове, по волосам, когда оставались одни.
В сенях, в сарае…
Но потом стал платье задирать…
Я испугалась, заплакала, а он сказал: молчи, иначе выгоню, и никто тебя больше не приютит, помрёте с голоду…
И сделал своё…» — голос сорвался, она всхлипнула, закрывая лицо ладонями. — «Он меня изнасиловал…»
Игорь застыл.
Вокруг словно повисла тяжесть, воздух стал густым, словно сырая земля. — «А потом…» — продолжила девочка сквозь слёзы, — «после дал копеечку.
Сказал: иди домой.
Я иду и плачу, а навстречу идёт наш председатель.
Я ему всё рассказала… думала, поможет.
Он побледнел и прошёл мимо.
Позже я узнала, что он пошёл за милиционером, и вместе они пришли к дяде Василию.
А мама, когда узнала, схватила меня за косы и избила.
Сказала, что я вру, позорю дядю Василия, и что он — уважаемый человек…
Мама мне не поверила…» — «А ты?» — выдохнул Игорь, едва шепча, словно боялся нарушить тишину. — «Я сюда пришла, — просто ответила девочка. — Мне некуда идти.
Дядя выгнал, мама не верит и бьёт…
Вот сижу здесь.
А тут холодно…» — она поёжилась, глубже зарывая нос в воротник пиджака.
У Игоря кулаки невольно сжались до хруста костяшек.
До звона в висках.
В нём вспыхнула слепая, леденящая ярость, такой, какую он никогда прежде не испытывал.
Ему хотелось немедленно, без колебаний, отправиться в деревню, найти этого дядю Василия — мерзавца в человеческом облике — и бить его без пощады, ломать ребра, пока тот не упадёт на колени и не попросит пощады.
А потом пойти к матери девочки и сказать все те слова, что он о ней думает.
Объяснить, как она могла, как посмела не поверить собственному ребёнку…
Вдруг он почувствовал, как по щеке скатилась горячая капля.
Он сначала не понял, что это слеза.
Непрошеная, горькая, неожиданная.
Она выкатилась из уголка глаза и потекла вниз, щекоча кожу.
Игорь не припомнил, когда плакал в последний раз.
Возможно, никогда и не плакал.
А тут — пожалуйста. — «Ты… ты меня пожалел?» — вдруг спросила девочка, удивлённо и даже с испугом глядя на него, словно жалость была для неё чем-то новым и почти невозможным. — «Правда пожалел?
Меня?»
Она смотрела широко раскрытыми глазами, в которых смешивались недоверие и надежда, и у Игоря сердце перевернулось.
И случилось нечто странное.
Пиджак, который он только что накинул на девочку, неожиданно соскользнул с её плеч и плавно опустился на землю.
А сама девочка вздохнула глубоко и облегчённо, по-взрослому, словно сбросила с себя тяжёлую ношу, которую несла долгие годы.
Воздух вокруг неё словно заиграл рябью. — «Прощена…» — прошептало слово в тишине.
Оно прозвучало не как простой вздох или шёпот — скорее покатилось волной по воде, отразилось от свай, поднялось вверх, к перилам, к тёмному небу.
Игорь моргнул.
Оглянулся по сторонам, не понимая, зачем.
Но когда снова посмотрел на место, где сидела девочка — её уже не было.
Там, где недавно была маленькая, съёжившаяся фигурка, теперь клубился лёгкий, почти прозрачный туман.
Он растворялся на глазах, расходился тонкими струйками, словно облачко, уносимое ветром. — «Спасибо тебе, добрый человек…» — донёсся голос издалека, из глубины тьмы, но звучал он чисто и спокойно. — «Теперь я свободна…»
