Бабушка утверждает, что прощения ей не положено и никакой жалости она не заслуживает!
— Ой, Игорь, посмотри-ка, какая луна! — вдруг подняла она глаза к небу и снова стала Олей — нежной и ласковой, без суровой морщинки между бровей, которая обычно выдавала осуждение. — Видишь, какая она огромная и от неё льётся синий свет… Ах, я знаю почему!
— Перед праздником Ивана Купалы в полнолуние бывает «Голубая ночь», это именно она! — добавила она. — А что в ней особенного? — спросил он. — В неё… в неё… — начала было, но передернулась и сказала: — Лучше не буду тебе объяснять, тебе ещё домой идти.
— Только будь осторожен у воды.
В «голубую ночь», говорят, из воды кое-что может появиться — темная сила. — И правда, мне пора.
Нужно успеть догнать ребят.
До свидания, любимая… Игорь направился через поле.
То ли рожь там росла, то ли пшеница, но каждый колосок мерцал от скромного голубого света луны, и всё поле, от одного края до другого, казалось одним переливающимся холодным платком.
Так он добрел до леса. — Эге-гей!
— Ребята! — вскрикнул он в темноту.
Но никто не ответил.
Парни ушли вперёд.
Он слишком задержался у избушки Оли. «Почему же эта Оля так в душу запала?» — удивлялся про себя Игорь. — Обычная девчонка, таких много.
Впрочем, может, у неё и правда густые льняные косы… губы яркие, словно натёртые малиной… а глаза сверкают с хитринкой и огоньком…» Сам не заметил, как лицо его смягчилось, брови разошлись, и на губах появилась лёгкая улыбка.
Стоило закрыть глаза — и вот она, Оля: то шутку какую-то звонкую рассказывает, то в пляс пойдёт, притопывая под задорную мелодию.
От этих мыслей его грудь вдруг наполнилась жаром, сердце забилось учащенно, словно вольному ветру стало тесно в клетке ребер.
Он даже не заметил, как ноги сами повели его к реке.
Летом этот ручей кажется совсем мелким — вброд его пересечёт даже курица, не замочив крыльев.
Но весной, когда тает снег, река набирает силу, мутнеет и выходит из берегов, подбираясь к высокому деревянному настилу.
Мост здесь построили на высоких сваях, чтобы в половодье его не смыло.
Игорь ступил на доски.
Под ногами раздался протяжный, надсадный «скрип-скрип».
И вдруг в такт скрипу снизу послышался звук «хлип-хлип», словно кто-то возился в воде или мокрой глине.
Он застыл.
Тишина.
Лишь лёгкий ветерок шумел в траве и листьях.
Сделал ещё шаг — снова: скрип и хлип, скрип и хлип.
Он наклонился через перила, вглядываясь в темноту.
В лесу под мостом царила такая густая темнота, что хоть глаз выколи — ни единого проблеска.
А звук стал отчётливее, как будто тот, кто внизу, перестал прятаться. — Эй, есть кто живой? — позвал Игорь вниз. — Кто там в темноте бродит?
Может, дорогу домой потерял?
Спускайся, не бойся, я провожу, деревня рядом! — Нельзя мне! — донёсся испуганный, тонкий голосок снизу. — Васька меня убьёт, я его рассердила!
Игорь обомлел.
Какая ещё Васька?
Откуда тут, судя по голосу, в такую ночь девчушка? — Да ёлки зелёные! — только и выдохнул он и, не раздумывая, перелез через перила, нащупывая ногой опору для спуска вниз, туда, откуда доносился звук.
Он посмотрел вниз и застыл от удивления: на сырой земле под мостом, прямо у холодной родниковой воды, сидела девочка.
На ней было лёгкое белое платьице — тонкое и прозрачное, скорее для сна, чем для ночной прохлады.
Её русая коса, тяжёлая даже в темноте, была перекинута через плечо и свисала почти до земли.
Она сидела, обхватив колени худыми руками, мелко дрожа — то ли от холода, то ли от страха, а может, и от того и другого вместе.
И ещё Игорь заметил: девочка плачет.
Слёзы катились по её бледным щекам, а она беззвучно, по-детски, шмыгая носом, вытирала их тыльной стороной ладошки.
Её руки были тонкими и тощими, словно лучинки, и с голубоватым отливом в сумраке, будто изнутри светились лунным светом.
Не раздумывая, Игорь снял пиджак с плеч и накрыл им девочку.
Пиджак лег на её худенькие плечи, почти укутал с головой.
Она вздрогнула и подняла глаза — большие, тёмные, полные слёз и недоверия. — Ты кто такая? — спросил Игорь мягко, присев рядом на корточки. — Как ты сюда попала в такую темноту?
И кто такой этот Васька?
— У нас тут давно каждый за себя, равноправие, никто над другим не властен, — добавил он. — Что за хозяин такой?
Девочка шмыгнула носом, плотнее завернулась в пиджак — от него исходило живое, мужское, надёжное тепло — и тихо, прерывисто заговорила, словно боялась, что её перебьют или прогонят: — Я у дядьки в доме прислуживаю… — её голос был тонким и ломким, как первый лёд на луже. — Полы мою, посуду мою, постели стелю, с его детьми сижу…
Мамка меня к нему отдала.
Дома нас много, ещё четверо малышей.
А я самая старшая.
Вот и пошла зарабатывать.
