Олю провожали в последний раз.
Она легко помчалась к своей калитке, а Игорь, словно прилипший, последовал за ней. — Идите вы, ребята, я потом догоню, — крикнул он двоим парням, которые остались на дороге под светом необычайно тяжелой, большой луны.
Луна светила золотом с синеватым оттенком, была пористой и выпукло-круглой, напоминая непочатую головку французского сыра. — Смотри, не задерживайся — у нас единственный фонарик, — предупредили его приятели. — Иначе пойдешь через лес в темноте. — Вы до леса не успеете дойти, я вас догоню. — Ну, как знаешь.
Парни засмеялись, обменявшись какими-то молодёжными шутками, не требующими объяснений.
Они выжидали, пока шаги затихнут.
Игорь сначала держал руки в карманах, испытывая неловкость, но когда убедился, что никто не наблюдает, неуверенно притянул Олю к себе.
Все девчонки уже разошлись по домам, а избушка Оли стояла последней, у небольшого поля, за которым тянулась тёмная стена леса.
Через этот лес предстояло пройти Игорю с друзьями — они были из соседней деревни, а сюда заходили на гуляния.
Точнее, Игорь уговорил друзей пойти вместе, потому что Оля… Ах, Олечка!..
Как же он жил до этого времени!
Но почему остался теперь — сам не понимал.
Ведь гуляли они уже вдоволь!
Но всё равно тянуло.
Раньше он смело трогал своих, пирятинских девчонок, и ему нравился ответный отпор, а слишком быстрое согласие воспринимал без угрызений — если дают, значит, берёшь.
А с Олей — всё иначе.
Он робел, был предельно осторожен и заботлив, боялся отпугнуть, потерять её.
Их знакомство состоялось в автобусе.
Пазик, который ездил в сторону Киева, всегда двигался по прямой, захватывая по пути пассажиров, выходивших из придорожных деревень к остановкам.
В его деревню автобус не заезжал, а в тот день ему нужно было навестить одинокую тётку с больными ногами.
Он вёз ей большую сумку с деревенскими продуктами и лечебными растирками, приготовленными мамой, а обратно должен был привезти от тётки городские деликатесы и сшитые на машинке вещи для младших детей — тётка была мастерица на шитьё.
В автобусе Оля сама подошла к нему, и Игорю показалось, что это было намеренно, ведь вокруг было много свободных мест.
Она пробежала озорным взглядом по рядам и остановилась именно на нём.
Так они и познакомились.
Молодым не нужно много времени и условий.
Тем более они были среди своих, киевских — простых и бесхитростных людей… Игорь взглянул на неё и улыбнулся: носик картошкой, глазки круглые, любопытные, светящиеся от весёлости!
В её лице отражалась жажда всего нового — будь то сплетни или новости.
В деревне ведь без этого никак.
Все живут слухами.
Теперь он обнимал её и думал: моя дорогая… Внезапно Оля вздрогнула и призналась, что ей холодно.
Игорь прижался к ней крепче и, поглаживая по голове, поцеловал чуть выше лба. — Что ты делаешь?
— Волосы зализать будешь! — Я переживаю, что ты замёрзла, — улыбнулся Игорь. — Не надо жалости.
Просто обними… — Ты глупая.
Раньше это было почти признанием в любви: «я жалею тебя — значит, люблю».
Но чаще это показывалось делом.
Вот возьми две семьи, где мужья не склонны к ласке.
В одной дом целиком на женщине, она с утра до вечера пашет, а муж после работы пьёт.
И хорошо, если вообще работает!
В другой семье муж всегда помогает жене, не брезгует детьми, по дому дела делит… Значит, жалеет, понимаешь?
Как думаешь, какая жена любимая, и кто это знает без слов? — Не всякая заслуживает жалости, — задумчиво сказала Оля, — у нас в семье была одна такая: дрянь молодая!
Сестра моей бабушки.
Она наговорила гадостей на честного человека — мужа одной из наших родственниц. — Как же так? — Он им с голоду помогал не умереть, а она его оклеветала!
Мужика посадили в тюрьму, а её родственники заставляли говорить правду, так я слышала.
Но она вместо этого покончила с собой!
Видать, совесть мучила!
Прошло уже лет пятьдесят, а что думаешь?
Как на церковный праздник — снится она бабушке и просит пожалеть.
Но никто в нашей семье не испытывает к ней жалости.
Она разрушила людям жизнь. — А мужчина что? — Умер в тюрьме от туберкулёза.
Жена одна четверых детей растила, надорвалась вся от труда.
А ведь жили раньше хорошо.
Не помню деталей, но на кладбище есть её могилка, один холмик остался.
Мы туда не ходим.
