Сквозь мутную воду перед глазами он разглядел берег.
Небольшую фигурку у ивы.
Мама вскочила, и книжка упала на песок.
Она внимательно смотрела на него.
— Мама не умеет плавать, — подумал он сквозь панику.
Она не сможет прийти на помощь.
Нужно кричать громче, звать папу…
Вдруг мама бросилась в воду. *** Сначала он не сразу осознал, что происходит.
Плеск.
Не такой, как от его собственных попыток держаться на воде — сильный, ритмичный, быстрый.
Кто-то плывёт к нему.
Руки быстро двигались над водой, голова поднималась для вдоха, ноги активно отталкивались.
Это была мама?
Он снова ушёл под воду.
Всплыл, глубоко вдыхая.
И тут чьи-то руки схватили его — крепко, поперёк груди.
Вытолкнули вверх.
— Держись, — прозвучал мамин голос.
Рядом, прямо у уха.
— Не дергайся.
Я держу.
Она плыла на боку — одной рукой гребла, другой прижимала его к себе.
Илья ощущал её дыхание, её силу.
Она плыла так, как он никогда не умел — уверенно, ровно, будто всю жизнь этим занималась.
— Мам… — прохрипел он.
— Молчи.
Береги силы.
Берег становился всё ближе.
Медленно, но неуклонно.
Илья видел — плед на песке, упавшую книжку, тень ивы.
И вот уже дно под ногами.
Мама Сергеевна тащила его к мелководью, где он наконец смог встать.
Закашлялся, согнувшись вперёд.
Из лёгких выходила озёрная вода — тёплая, неприятная.
Они оба рухнули на песок.
Илья лёг на спину, глядя в небо.
Сердце билось так сильно, что казалось, вот-вот выскочит.
Рядом тяжело дышала мама.
Он повернул голову и увидел её лицо.
Мокрые волосы прилипли к щекам.
Глаза были закрыты.
Губы тихо шевелились — словно она что-то считала или молилась.
Руки лежали расслабленно на песке.
Впервые в жизни Ильи они не сжимались.
— Ты умеешь, — сказал он.
Голос звучал хрипло, чуждо.
— Ты умеешь плавать.
Мама молчала.
Открыла глаза, посмотрела в небо.
— Умею, — наконец произнесла она. — Отец меня научил.
Мой папа.
Когда мне было пять, я уже плавала лучше всех ровесников.
Илья сел.
Мокрый песок прилипал к спине и ногам.
Он смотрел на маму и не мог её узнать.
Она только что проплыла тридцать метров, вытащила его из воды — и теперь лежит спокойно.
Как будто всю жизнь этим занималась.
— Тогда почему…
Раздался топот.
Папа бежал к ним от дома — босой, в домашних шортах, с бледным лицом.
— Что случилось?!
— Ольга!
— Илья!
Мама подняла руку.
— Всё в порядке, — сказала она. — Всё уже хорошо. *** Они сидели на веранде — все трое.
Илья был закутан в два полотенца, в руках держал чашку горячего чая.
Папа сидел рядом, держал маму за руку.
А мама смотрела куда-то в сторону — на озеро в Синевире, на мостки.
— Расскажи, — тихо попросил папа. — Пожалуйста.
— Я десять лет… всё время чувствовала, что что-то есть.
— Но ты не хотела…
— Не могла, — поправила мама. — Не хотеть и не мочь — разные вещи.
Она замолчала.
Налила себе чай, но не пила.
Держала чашку обеими руками, грела ладони, хотя было жарко.
— Мне было восемь, — начала она. — Лето.
Эта дача в Монастырище.
Это озеро в Синевире.
Илья затаил дыхание.
— Мы с папой пошли купаться.
Как обычно, каждый день.
Мама осталась готовить обед.
А мы — к озеру в Синевире.
Она сделала глоток.
Чай был горячим — Илья видел, как пар поднимался над чашкой.
— Папа заплыл далеко.
Он любил так — уплыть к дальнему берегу, полежать на воде, посмотреть на небо.
Говорил, что там особенная тишина.
Я осталась у мостков.
Сидела, болтала ногами, ждала его.
— И что случилось? — спросил папа.
Мама поставила чашку.
Руки были ровными, спокойными — Илья ожидал дрожи, но её не было.
— Я увидела, что он машет руками.
Странно.
Не так, как обычно.
Будто зовёт.
Или… — она запнулась, — или не может удержаться.
Илья вспомнил себя.
Полчаса назад.
Руки, барахтающиеся в воде.
Голову, уходящую вниз.
— Я поплыла к нему, — продолжила мама. — Гребла изо всех сил.
Я хорошо плавала, понимаешь?
Папа учил с трёх лет.
Говорил — его дочь должна быть как рыба.
Она замолчала.
Долго.
Так долго, что Илья подумал, что она не продолжит.
Но она заговорила вновь.
— Не успела.
Два слова.
Тихие.
Ровные.
Как камни, падающие в воду.
— Когда я доплыла до того места — его уже не было.
Он ушёл под воду.
Я ныряла.
Раз, два, пять.
Искала.
Звала.
Она закрыла глаза.
— Потом приплыли соседи.
Кто-то вызвал помощь.
Приехали спасатели.
Его нашли только на следующий день.
Папа молча обнял её.
Илья заметил — мама не плакала.
Ни одной слезинки.
Лицо побелело, губы сжались в тонкую линию.
— Врачи сказали — судорога, — продолжала она, не открывая глаз. — Ногу свело.
Как у тебя сегодня.
Холодная вода, резкое движение…
Он не успел даже крикнуть.
Илья вздрогнул.
Судорога.
Ногу свело.
Как у него.
Там же — в этом озере в Синевире.
— С тех пор — тридцать лет — я не могла войти в воду, — мама открыла глаза.
Посмотрела на Илью.
— Не то чтобы не умела.
Не могла.
Каждый раз, когда пыталась — видела его лицо.
Там, под водой.
Как он смотрит на меня.
Ждёт.
И ноги не слушались.
— А сегодня? — шёпотом спросил Илья.
Мама протянула руку.
Коснулась его щеки — мокрой, солёной от высохших слёз.
— А сегодня там был ты. *** Вечер тянулся долго и спокойно.
Папа приготовил ужин — сам, не позволил маме вставать.
Жареная картошка с луком, салат, чай с мятой.
Они ели молча.
Не тем молчанием, которое давит, а другим — когда слова лишни, потому что всё и так понятно.
Илья смотрел на маму и видел её иначе.
Не просто «мама, которая боится воды».
А женщину, которая в восемь лет потеряла отца.
