Шаги на крыльце.
Мама Сергеевна появилась на веранде, заметила фотографию и застыла на месте.
Рука непроизвольно поднялась к горлу. – Где ты это нашёл? – Там, среди журналов.
Мам, а кто это?
Она не ответила сразу.
Подошла медленно, словно ноги не слушались.
Взяла рамку в руки.
Долго всматривалась, а выражение её лица менялось — становилось мягче, грустнее, затем каменело. – Это твой дедушка, – наконец произнесла она. – Мой отец. – Тот, кто дачу в Монастырище построил? – Нет.
Дачу в Монастырище… её возводили его родители.
Мои бабушка и дедушка.
А это… – она провела пальцем по стеклу, – это папа. – Почему я его никогда не видел?
Мама Сергеевна аккуратно поставила рамку обратно на полку.
Точно туда, где она стояла последние тридцать лет. – Потому что его давно нет, Илюша.
Очень давно. – Как бабушки Людмилы? – Ещё раньше.
Она задержалась на мгновение.
Плечи были прямые и напряжённые.
Пальцы побелели, сжимая рамку. – Убери на место, – спокойно сказала она. – И иди обедать.
Суп остыл.
Илья убрал фотографию.
Но запомнил.
И то, как мама смотрела на неё.
И как голос её дрогнул, когда она сказала «папа». *** Дни тянулись — длинные, тёплые, наполненные летом.
Илья каждый день плавал, иногда два раза.
Утром — с папой, пока мама ещё спала.
Днём — сам, под её присмотром с берега.
Она всегда была рядом.
Сидела на пледе, в пяти метрах от воды.
Читала.
Или делала вид, что читает.
Илья замечал: глаза скользили по страницам, но взгляд оставался на нём.
Всегда на нём, пока он находился в воде. – Не заплывай далеко, – говорила она каждый раз. – Я не заплываю, мам. – И не уставай.
Если чувствуешь, что силы на исходе, — сразу на берег. – Мам, я знаю.
Он не обижался.
Понимал: так ей спокойнее.
Хотя не мог понять — почему ей вообще тревожно.
Он же прекрасно плавает.
Он же ни разу не тонул.
Папа однажды сказал — Илья случайно услышал ночью, когда вышел за водой: – Ольга, ты ведь видишь — он умеет.
Он справится.
Может, тебе попробовать хотя бы… – Нет.
Коротко.
Жёстко.
Мама так редко говорила. – Я просто хочу понять… – Сергей, нет.
Пожалуйста.
Папа замолчал.
Илья беззвучно вернулся в комнату.
Заснуть сразу не смог.
Думал: что мама скрывает?
Почему ей так тяжело от воды?
Дети чувствуют тайны.
Даже если сами их не понимают. *** День, в который всё случилось, начался как обычно.
Солнце.
Жара, ещё сильнее, чем вчера.
Озеро в Синевире блестело так ярко, что было больно смотреть.
Папа с утра возился на веранде — ноутбук, наушники, приглушённый голос: «Да, получил.
Пересмотрю к среде».
Мама готовила обед — Илья видел через кухонное окно, как она быстро и точно резала огурцы. – Я иду на озеро в Синевире! – крикнул он с порога. – Подожди, – прозвучал мамин голос. – Я выйду с тобой.
Это было правило.
Он не плавал без присмотра.
Никогда.
Мама вышла через минуту.
В руках — плед, книга, бутылка воды.
Они молча дошли до берега.
По привычке.
Она расстелила плед на обычном месте, под тенью ивы.
Илья скинул футболку и побежал к воде. – Осторожнее!
Он обернулся.
Мама смотрела на него — в её глазах мелькнуло что-то.
Страх?
Беспокойство?
Он не понял. – Буду, мам.
Вода обожгла холодом — озеро в Синевире ещё не прогрелось.
Но Илье это нравилось.
Он плавал вдоль берега, нырял за камешками, гонял мальков на мелководье.
Привычное, любимое.
Своё.
Потом взгляд упал на мостки.
Они стояли там же, где всегда.
Деревянные доски, потемневшие от воды.
Тридцать метров.
Может, чуть больше.
Илья обернулся к берегу.
Мама читала.
Ну или делала вид — он уже знал эту её привычку.
Папа ушёл в дом, наверное, за кофе.
Сейчас или никогда.
Он не думал — опасно ли это.
Не думал — справится ли.
Думал только: доплыву — и буду героем.
Папа увидит — обомлеет.
А мама…
Она узнает, что он уже взрослый.
Илья оттолкнулся от дна и поплыл. *** Первые пятнадцать метров — легко.
Руки уверенно загребали воду, ноги ритмично толкали.
Раз-два, раз-два.
Он считал про себя.
Пять гребков.
Десять.
Мостки приближались, уже казались ближе.
Доски блестели на солнце, манили.
Двадцать метров.
Или двадцать пять?
Илья не мог сказать точно.
Дыхание учащалось, но не слишком.
Он справлялся.
Подумал: зачем я раньше боялся?
Пустяки.
Вот доплыву, посижу, отдохну — и обратно.
Мама увидит — обрадуется.
Наверное.
Или сначала испугается, а потом обрадуется.
Двадцать пять метров.
Осталось совсем немного.
И вдруг ногу свело.
Это случилось внезапно.
Секунду назад всё было в порядке — и вдруг мышцу сжало тугим комком.
Боль — резкая, злостная.
Правая нога перестала слушаться, застыла согнутой, словно палка.
Илья дёрнулся.
Хлебнул воды.
Попытался плыть одними руками — но тело уходило вниз.
Без ног — невозможно.
Он понял это сразу, в первую же секунду.
Вода залила рот.
Нос.
Он вынырнул, закашлялся, выплёвывая воду.
Попытался крикнуть: – Ма-а!..
Голос утонул в бульканье.
Голова снова ушла под воду.
Он бился руками, выныривал, снова уходил — всё быстрее, глубже.
Берег был далеко.
Мостки — ещё дальше.
Он почти доплыл, оставалось около пяти метров, но эти метры казались бездной.
