Рекламу можно отключить с подпиской Дзен Про — тогда она исчезнет из статей, видео и новостей.
Мама никогда не заходила в воду.
Илья знал это так же уверенно, как и то, что небо голубое, трава зелёная, а бабушка печёт самые вкусные оладьи на свете.
Шесть лет — и ни разу.
Ни по щиколотку, ни по колено.
Даже в мелкой воде, когда он с папой плескался у берега, мама не смачивала ноги.
Папа объяснял это просто.
Они сидели на крыльце, он чистил окуней после рыбалки и говорил: у каждого человека есть свой страх.
Такой, с которым ничего не поделать.
Бабушка Тамара Сергеевна боится лифтов — всегда поднимается пешком, даже на десятый этаж.
Дядя Евгений боится высоты — не выходит на балкон.
А мама — боится воды. — «Так она и плавать не умеет?» — спросил тогда Илья.
Папа помолчал.
Положил нож, вытер руки о фартук. — «Не знаю, сынок.
Она не говорит.
И лучше не спрашивай, ладно?
Некоторые вещи… ранят.
Даже если их просто упомянуть».
Илья тогда не понимал, как вопрос может причинить боль.
Но он слушал папу.
И не задавал больше вопросов.
Он научился не замечать.
Когда мама оставалась на берегу, пока все купались, — это казалось нормальным.
Когда она отходила от бассейна в аквапарке и ждала на лавочке с сумками, — тоже нормально.
Когда отказывалась от морских курортов, и они каждый отпуск ездили в горы или по старинным городам, — нормально, ему и так нравилось.
Вода была его территорией.
Его и папиной.
А мама наблюдала издалека и улыбалась.
И этого было достаточно. *** Плавать Илья научился сам.
Ну, почти сам.
Ему было четыре года, когда папа впервые показал, как двигать руками.
Они стояли по пояс в озере в Синевире, папины ладони поддерживали Илью под животом, а солнце слепило глаза. — «Греби.
Вот так, смотри.
Ладонь как чашечка, пальцы вместе.
Толкай воду назад».
Илья толкал.
Вода разлеталась брызгами, попадала в лицо, и он смеялся.
На берегу стояла мама — в длинном сарафане, в широкой соломенной шляпе — и махала рукой.
К пяти годам он уже плавал самостоятельно.
По-собачьи, боком, а потом почти как взрослые — саженками.
Нырял за камешками на мелководье.
Устраивал гонки с соседскими мальчишками.
Возвращался домой мокрый и счастливый, с запахом речной воды в волосах.
Мама встречала его с полотенцем.
Вытирала голову, целовала в макушку. — «Мой водяной, — говорила она. — Весь в…»
И замолкала.
Каждый раз.
Будто проглатывала последние слова. *** Дача в Монастырище перешла к маме от её родителей.
Илья тоже не до конца понимал, как дом может кому-то достаться.
Но папа объяснил: раньше здесь жили мамины мама и папа.
Бабушка Людмила и дедушка…
Имя дедушки Илья не знал.
Никто его не называл.
Бабушка Людмила умерла, когда Илье было два года.
Он совсем её не помнил, только по фотографиям — маленькая женщина с добрым лицом и седыми волосами.
А о дедушке не было даже фотографий.
По крайней мере, так думал Илья.
Дом стоял на окраине Монастырища, у самого озера в Синевире.
Старые брёвна, потемневшие от времени.
Веранда с резными перилами.
Яблони вдоль забора — мама рассказывала, что их сажал дедушка.
И озеро в Синевире, огромное, синее, с тёмной водой у дальнего берега и прозрачной — у ближнего.
Они приезжали сюда каждое лето, сколько Илья себя помнил.
Он любил здесь всё.
Скрипучие ступеньки крыльца.
Запах нагретых солнцем досок и сухого сена с соседнего поля.
Старые качели под берёзой — папа каждый год обещал заменить верёвки, но всегда забывал.
Чердак, забитый старыми вещами, где можно было найти удивительное: советские ёлочные игрушки, коробку с солдатиками, чью-то офицерскую фуражку с выцветшей кокардой.
И мостки.
Мостки были самой любимой частью озера в Синевире.
Деревянные, почерневшие от воды, они уходили в озеро примерно на пятнадцать метров.
Раньше с них рыбачили — Илья находил на досках старые крючки.
Теперь папа нырял с них по утрам, разбегаясь и с криком бросаясь в воду так, что брызги летели до берега.
Соседские мальчишки соревновались, кто прыгнет дальше.
А Илья пока только мечтал.
Доплыть до мостков с берега — вот это было бы здорово.
По-настоящему здорово.
Метров тридцать, может чуть больше.
Для взрослого — пустяк.
Для него — подвиг.
Он часто смотрел на них с берега.
Воображал, как подплывает, хватается за крайнюю доску, подтягивается.
Садится, свесив ноги, и машет маме — видишь?
Доплыл!
Сам!
Мама сидела бы на берегу.
На старом пледе, с книжкой.
Спина прямая, плечи расправлены — она всегда так сидела, как натянутая струна.
И смотрела бы на него.
Тревожно, но гордо.
Когда-нибудь, думал Илья.
Чуть подрасту — и доплыву. *** В то лето они приехали в начале июня.
Илье только исполнилось шесть.
Папа взял отпуск на две недели, но работал удалённо — сидел на веранде с ноутбуком, загорелый до красноты, и тихо говорил по видеосвязи.
Мама читала в тени яблони, иногда заходила в дом — она тоже работала, но меньше.
Готовила обеды, присматривала за Ильёй, гуляла по вечерам вдоль берега.
Всегда вдоль.
Никогда — к воде. — «Мам, а ты в детстве плавала?»
Он спросил случайно, сам не понимая почему.
Сидел в мелкой воде, болтал ногами, строил из песка дамбу.
Мама Сергеевна устроилась на пледе в трёх метрах — ближе не подходила.
Книжка лежала раскрытой, но мама не читала.
Она смотрела куда-то в сторону — на озеро в Синевире, на дальний берег, на облака.
Она помолчала.
Пальцы — Илья видел краем глаза — сжали край пледа. — «Давно это было, — сказала наконец. — Давно — это когда тебе было, как мне?»
— «Примерно.
Может, чуть старше».
— «А тебя папа учил?
Твой папа, я имею в виду?»
Она снова замолчала.
Долго.
Так долго, что Илья уже подумал — не ответит.
Но она ответила. — «Учил».
Одно слово.
Сухое, как песок.
И взгляд — сквозь воду, куда-то в глубину.
Будто там, на дне, скрывалось что-то, что Илья не мог увидеть. — «Иди плавай, сынок, — сказала она. — Сегодня вода тёплая».
Он нырнул.
И забыл о своём вопросе.
На время. *** Фотографию он обнаружил через три дня.
Исследовал веранду — там было интересно, много всего старого.
Шкафчики с облупившейся краской, полки с книгами, которые никто не открывал уже лет двадцать.
За стопкой журналов «Наука и жизнь» он нащупал что-то твёрдое.
Рамка.
Деревянная, потемневшая.
А внутри — фотография.
Чёрно-белая, с неровным белым краем.
Мужчина у воды.
Молодой, широкоплечий, в плавках.
Улыбается в камеру.
Мокрые волосы прилипли к лбу.
А на заднем плане — Илья присмотрелся — озеро в Синевире.
Мостки.
Те самые.
Он вынул фотографию, поднёс к свету.
Мужчина был похож на… на кого-то.
Илья не мог понять, на кого именно.
Но в лице было что-то знакомое — разлёт бровей, форма подбородка. — «Мам?» — позвал он. — «Мам, иди сюда!»
