Оцепенение, в котором я сидела последние минуты, будто треснуло изнутри. Вместо растерянности поднялась такая горячая, едкая злость, что у меня даже пальцы похолодели.
Я резко распрямилась на стуле и посмотрела на Андрея так, что он, сам того не желая, чуть отодвинулся.
— Ради спокойствия? — произнесла я негромко, но голос у меня звенел, как натянутая струна. Я изо всех сил сдерживалась, помня, что в соседней комнате спит Егор. — Ты вообще понимаешь, что сейчас говоришь, Андрей? Какого спокойствия? Ты предлагаешь мне, матери твоего сына, женщине, которая десять лет тянула эту семью вместе с тобой, просто взять и подарить мою законную часть нашей трехкомнатной квартиры твоей маме? Той самой, которая с первого дня смотрела на меня как на лишнего человека в этом доме и только ждала удобного случая, чтобы вытолкнуть меня отсюда?
Андрей сразу помрачнел. В глазах у него мелькнуло злое, нетерпеливое раздражение.
Он, похоже, был уверен, что я снова сорвусь на слезы, немного покричу, а потом, как бывало раньше, уступлю. Проглочу унижение ради того самого хрупкого семейного мира, который держался исключительно на моем молчании.
— Началось опять! При чем тут моя мать? — уже громче бросил он и нервно ударил пальцами по столу. — Она пожилой человек, она о нас думает! Она хочет как лучше! И, между прочим, имеет полное моральное право переживать за жилье, потому что мы живем в городе, где недвижимость стоит бешеных денег. А если уж говорить прямо, мама давно считает, что ты слишком много на себя берешь.
Он наклонился вперед, будто собирался окончательно поставить меня на место.
— Ты жена. Твоя обязанность — домом заниматься, за ребенком смотреть и мужу ужин вовремя ставить. А не устраивать мне тут лекции про права из-за каких-то бумажек!
Эти слова ударили не по ушам — прямо в грудь.
Вот, значит, как.
Десять лет рядом. Мои ночные смены, измотанные руки, постоянная экономия, помощь моих родителей, которые отдали почти все, что осталось после продажи дачи, чтобы мы внесли первый платеж за квартиру, — все это вдруг оказалось ничем. Одной фразой он перечеркнул целую жизнь.
Для них я, оказывается, не жена и не человек, с которым строили семью. Не та, кто вкладывался, терпел, поднимал быт, вытаскивал нас в трудные месяцы. Я была чем-то вроде бесплатной прислуги, у которой нет ни права голоса, ни достоинства, ни даже права на собственный угол.
— Вот как ты, значит, заговорил… — я горько усмехнулась и почувствовала, как по лицу покатились горячие слезы. На этот раз я даже не пыталась их остановить. — То есть я должна молча отказаться от своей доли просто потому, что твоей маме так удобнее? А то, что в эту квартиру вложены и мои деньги, и деньги моей мамы, уже не считается? То, что я все эти годы работала не меньше тебя и считала каждую гривну, чтобы нам хватало на платежи и еду, тоже неважно?
— Твои деньги? — Андрей перебил меня с такой презрительной усмешкой, что внутри у меня что-то окончательно оборвалось. — Какие еще твои деньги, Марина? Та смешная зарплата, которую ты приносила? Не смеши. Основную ипотеку платил я. Я на заводе по две смены пахал, пока ты то в декрете сидела, то по больницам с ребенком бегала. Так что не надо строить из себя большую вкладчицу. Квартира куплена на мои заработки. А мама просто хочет защитить своего единственного сына от слишком хитрых жен.
После этих слов последняя тонкая нить, которая еще связывала меня с ним прежним, лопнула.
Вся нежность, все воспоминания о нашей молодости, о тех временах, когда мы делили одну пачку макарон на двоих и верили, что главное — держаться вместе, исчезли. Не потускнели, не отодвинулись куда-то вглубь, а именно выгорели дотла, оставив после себя пустое, черное место.
Он и правда так думал.
Для него я все эти годы была удобным дополнением к его жизни. Женщиной, которая стирает, готовит, рожает, молчит и не задает лишних вопросов. Тенью, с которой можно не считаться.
— Значит, хитрых жен? — очень тихо переспросила я и медленно поднялась из-за стола.
Колени у меня подрагивали, но внутри вдруг появилась странная, ледяная твердость. Я подошла к окну. За стеклом шуршал ночной дождь, редкие капли стекали по темному стеклу, а в кухне повисла тяжелая, душная тишина. Потом я повернулась к Андрею.
— Хорошо. Раз я для тебя чужая женщина, которая якобы тянет руки к чужому добру, тогда разговор окончен. Никакую долю твоей матери я не перепишу. Ни завтра, ни через месяц, никогда. Можете хоть вдвоем наизнанку вывернуться.
Лицо Андрея перекосило от ярости.
Он рывком вскочил, стул с грохотом отъехал назад, чашка на столе опрокинулась, и по клеенке растеклась темная лужица чая. Андрей шагнул ко мне так резко, что я инстинктивно отступила. Руки у него сжались в кулаки, губы дрожали от злобы.
— Ты у меня быстро по-другому заговоришь! — прошипел он, почти срываясь на крик. — Завтра идешь к нотариусу и подписываешь все добровольно. Не пойдешь — собирай свои вещи и выметайся на все четыре стороны вместе со своим Егором! Из этой квартиры ты уйдешь так, как пришла, поняла? Без ничего. Без копейки. Я тебе такую жизнь устрою, что сама пожалеешь, что рот открыла!
И именно в эту секунду дверь детской едва слышно скрипнула.
На пороге, в полумраке коридора, стоял сонный, перепуганный Егор. Он тер кулачком глаза, нижняя губа у него дрожала, а голос прозвучал совсем тонко:
— Мама… папа… почему вы кричите?
Я застыла, словно меня окатили ледяной водой. Все слова Андрея, его угрозы, перекошенное лицо — все мгновенно отступило на второй план.
Сердце болезненно дернулось.
Я бросилась к сыну, подняла его на руки, крепко прижала к себе и начала шептать ему что-то успокаивающее, стараясь закрыть его собой от этого страшного вечера.