В этот момент я ощутила настоящий страх.
Дети улавливают не крики.
Они чувствуют атмосферу.
И у нас она была словно перед грозой, даже если мы молчали. — Нет, — ответила я. — Мы просто поговорим.
Взрослые иногда… обсуждают что-то. — А тётя Ольга… она папина знакомая? — тихо спросил он, словно вновь пробуя произнести это имя.
Я не знала, как поступить.
Я могла бы соврать.
Могла уклониться.
Могла сказать: «это коллега».
И это было бы формально правдой.
Но, взглянув на сына, я вдруг осознала: я не хочу ему врать.
Мне надоело жить во лжи.
Ведь если взрослые начинают «подчищать реальность», ребёнок вырастает с сомнением в собственных ощущениях: «мне показалось?», «я неправильно понял?».
А Илья понял всё правильно. — Она папина коллега, — произнесла я осторожно. — А всё остальное… это взрослое.
И ты ни при чём.
Понимаешь?
Ты — не виноват.
Илья кивнул, но губы его дрогнули. — Я думал… может, папа просто… — замялся он. — Ну… у них там работа.
Я погладила его по голове. — Иди спать.
Я рядом.
Когда он уснул, я закрыла дверь.
И направилась на кухню.
Сергей сидел, будто будто и не уходил вовсе.
Телефон лежал экраном вниз.
Это тоже оказалось символичным: он уже осознавал, что телефон — улика. — Говори, — призвала я.
Он поднял взгляд. — Я не хотел разрушать семью, — начал он. — Я люблю тебя.
Я люблю Илью.
Но… с Ольгой получилось… иначе.
Это… словно я снова ожил.
Я рассмеялась. — Ты снова ожил? — повторила я. — А я что, как была, так и осталась?
Как мебель?
Как привычка?
Как фон? — Нет… — он замахал руками. — Не так.
Просто… ты изменилась.
Мы стали… бытовыми.
Ты всё время уставшая, дети, школа, кружки… — Ты тоже стал бытовым, Сергей, — ответила я. — Только ты решил оживать не со мной, а с чужими в нашей постели.
Он опустил глаза. — Я виноват, — тихо признался он. — Я понимаю. — Ты понимаешь? — я приблизилась к нему. — Ты осознаёшь, что теперь твоему сыну будут сниться эта «тётя Ольга»?
Ты понимаешь, что он будет думать: «папа может привести любую тётю»?
Ты осознаёшь, что дом перестал быть безопасным? — Я не думал, что он вернётся раньше, — вырвалось у него.
И это стало последней каплей. — Ты не думал, что сын вернётся раньше, — повторила я медленно. — Значит, весь твой план строился на том, что он будет далеко, а ты ближе к Ольге.
Отлично.
Просто прекрасно.
Он понял, что проговорился.
Схватился за голову. — Марина, прости.
Я сказал глупость.
Я… — Не надо.
Я всё услышала, — сказала я.
Я встала, подошла к окну.
Во дворе кто-то выгуливал собаку.
Горели окна.
Люди ужинали.
Кто-то ругался, кто-то смеялся.
Обычная жизнь.
А у меня внутри словно рухнул потолок, и я стояла среди пыли. — Что ты хочешь? — спросил Сергей. — Развода?
Я повернулась. — Я хочу, чтобы ты ушёл, — ответила я. — Не навсегда.
Пока.
Мне надо подумать.
И ещё… — сделала я паузу. — Я хочу, чтобы ты объяснил сыну, кто такая тётя Ольга.
Но объяснил так, чтобы не заставлять его стать взрослым преждевременно. — Ты хочешь, чтобы я сказал ему правду?! — Сергей побледнел. — Я хочу, чтобы ты сказал ему достаточно, — ответила я. — Чтобы он не считал это «нормальным».
И чтобы он не винил себя.
Потому что сейчас он винит себя, я это вижу.
Сергей встал. — Куда мне уйти? — спросил он тихо. — К маме.
К другу.
К Ольге.
Куда угодно.
Только не сюда.
Не сегодня.
Он стоял, словно человек, впервые лишившийся привычной опоры. — Марина… — сказал он, голос дрожал. — Я могу всё исправить. — Ты не сможешь исправить то, что уже увидел ребёнок, — сказала я. — Ты можешь только не усугубить.
Он ушёл собирать вещи.
Я слышала, как открываются шкафы, как шелестит ткань, как хлопает молния сумки.
И всё это казалось таким обычным, словно мы не разводимся, а просто готовимся к поездке.
Когда он уходил, остановился у двери кухни. — Я… завтра приду поговорить с Ильёй, — сказал он. — Завтра, — кивнула я. — И без спектакля.
Без «мама накрутила».
Без «это просто коллега».
Он не глуп.
Он всё чувствует.
Сергей кивнул и ушёл.
Я закрыла дверь.
И только тогда позволила себе расслабиться.
Я не плакала красиво.
Я плакала так, как плачут ночью на кухне взрослые женщины, которым нельзя сломаться, потому что завтра школа, завтрак и жизнь.
Потом я вытерла лицо, помыла руки — почему-то хотелось смыть всё — и пошла к сыну.
Он спал.
В сновидении морщил лоб.
Будто даже там пытался понять: почему папа, тётя Ольга и одна кровать.
Я села рядом, слушая его дыхание, и поймала себя на мысли, которая сначала показалась страшной, а потом — честной.
Я не хочу, чтобы мой сын вырос с убеждением, что «нормально» — это когда один человек ведёт двойную жизнь, а другой терпит.
