На мгновение.
Понимаешь?
Я взглянула на него.
И вдруг осознала: передо мной не муж.
Передо мной человек, который не признаёт границ.
Который уверен, что если произнести правильные слова, то реальность тоже станет «правильной». — Тринадцать лет, Сергей, — сказала я. — Мы вместе уже тринадцать лет.
И ты сейчас предлагаешь поверить, что вы с Ольгой «прилегли на минуту»… и уснули… в нашей кровати… и это нормально?
Он замолчал.
А затем произнёс самое страшное — то, что обычно говорит виноватый. — Ты сама виновата, что я… — начал он и вдруг замялся.
Быстро.
Поздно.
Я даже не удивилась.
Потому что в подобных историях почти всегда есть этот поворот: «я изменил, потому что ты».
Я стояла, глядя на него, и внутри меня вдруг воцарился покой. — Значит так, — сказала я. — Ты сейчас говоришь правду.
Целиком.
Или я сама всё узнаю.
И тогда тебе ещё придётся пожалеть, что не признался.
Он сглотнул. — Марина… — Правду, Сергей.
Он опустился на стул.
Руки положил на колени, как ученик на вызове к директору.
И долго молчал, глядя в пол. — Я… — начал он. — Я не хотел, чтобы так получилось.
Вот и всё.
Это «я не хотел» всегда звучит как «случайно поскользнулся, упал и два года жил двойной жизнью». — Сколько? — спросила я.
Он поднял глаза. — Что «сколько»? — Сколько времени.
Сколько раз.
Сколько лжи.
Сколько лет.
Его лицо подёрнулось. — Полтора года, — наконец произнёс он.
Внутри меня что-то щёлкнуло.
Как будто сложилась последняя деталь пазла.
Полтора.
То есть прошлое лето, когда он вдруг «перестал любить море» и «не хотел ехать всей семьёй», а я думала — устал, бывает.
То самое командировочное в Луцк, где он «ночью не отвечал, потому что сел телефон».
То новые рубашки и духи, «просто захотелось обновиться».
Полтора года. — А вчера? — спросила я. — Вчера… — он замялся. — Она… она пришла.
Я… Илья же был в лагере.
Я думал… ну… — Ты думал, что сможешь привести её сюда, — сказала я. — В наш дом.
В нашу кровать.
Пока твой сын в лагере.
Он молчал.
И от этого молчания мне стало физически плохо.
Потому что самое унизительное — не то, что он с кем-то спал.
Самое унизительное — что это произошло здесь.
Там, где спит мой ребёнок.
Там, где стоят мои кружки.
Там, где я каждое утро варю овсянку и думаю, что у нас «обычная семья». — Ты понимаешь, что он видел это? — прошептала я, и голос сорвался. — Он видел своими глазами.
Он не просто «подозревает».
Он видел.
Сергей резко поднял голову. — Он ничего такого не видел! — сказал он. — Он… он зашёл, а мы просто… спали.
Одежда была!
Это… это не… — Сергей, — я взглянула на него, и он вдруг замолчал. — Ты хочешь доказать, что травма ребёнка «не такая серьёзная», потому что вы были «в одежде»?
Ты серьёзно?
Он отвёл взгляд.
В этот момент из комнаты раздался голос Ильи: — Мам!
Я помыл руки!
Суп можно?
Я закрыла глаза.
Вот он.
Режим аварийной матери.
Когда внутри хочется рыдать и разбить тарелку об стену, но ты говоришь: «Сейчас, зайка». — Сейчас, — ответила я.
И снова посмотрела на мужа. — Мы поговорим позже.
Сейчас ты улыбаешься.
Ты ведёшь себя нормально.
Потому что ребёнок не должен видеть нас такими сейчас. — Марина… — Улыбайся, Сергей.
Он кивнул.
Кивнул слишком быстро.
Слишком покорно.
Как человек, который понял: теперь правила не для него.
Я поставила Илье тарелку.
Он ел и болтал о лагере: о кострах, о «смешном вожатом», о том, как они ночью пугали девчонок.
Он смеялся.
Во рту у него был суп, в голове — лагерные приключения, а в душе… в душе сидел вопрос, который он уже озвучил и даже не осознал, насколько он перевернул нашу семью.
Сергей улыбался.
Улыбался так, будто его лицо было деревянным.
И в этот момент я впервые ощутила не боль, а злость.
Чистую.
Горячую.
Зрелую.
Не на Ольгу.
На него.
Потому что он умудрился не просто предать.
Он умудрился вовлечь в это ребёнка.
После ужина я отвела Илью в комнату. — Илья, — сказала я, — ты устал.
Давай ты сейчас в душ и спать.
Завтра расскажешь ещё.
Он замялся.
Внимательно посмотрел на меня. — Мам… а вы с папой будете ругаться?
