— Мама Валерии. Её не стало два года назад. Онкология.
После этих слов Алексей заговорил сам. Негромко, почти без интонаций, уставившись в столешницу. Так рассказывают люди, которые сотни раз мысленно возвращались к одному и тому же разговору, заранее подбирали слова, но в нужный момент всё равно оказывались совершенно безоружными.
— Мне тогда было девятнадцать. Наталья жила в нашем дворе, на год младше меня. Потом родилась Валерия. Родители… — он коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — У моих на меня уже была расписана вся жизнь: служба, институт, нормальная работа, приличная девушка из «правильной» семьи. А ребёнок в девятнадцать для них был не счастьем, а катастрофой. Они всё устроили так, что Наталья с малышкой уехала к тётке в другой город. По документам и для соседей — просто погостить. На самом деле — чтобы исчезнуть. Мне велели забыть, не лезть, жить дальше, будто меня это не касается. И я… я действительно жил дальше. Первые годы я к ним ездил, тайком. Вот эту фотографию сделала её тётя, когда я приезжал в один из первых раз. Потом Наталья вышла замуж. Мужчина у неё был хороший. Они переехали, связь постепенно пропала. Я убедил себя, что Валерии без меня лучше. Я просто… вычеркнул всё это.
— Ты вычеркнул собственного ребёнка, — произнесла я. Это не было вопросом. Скорее приговором, сказанным сквозь злость.
— Я вычеркнул из её жизни себя, — тихо возразил он. — Не оправдываюсь. Просто называю вещи своими именами.
Валерия сжала пальцы на краю стола и заговорила быстро, будто боялась, что если остановится, то уже не сможет продолжить:
— Я нашла его год назад через соцсети. У маминых знакомых увидела свадебную фотографию, там были отмечены его родители, фамилия совпала. Так и вышла на него. Сначала мы где-то полгода только переписывались. Потом встретились. Я ведь уже несколько лет жила здесь, за рекой, совсем рядом, а он даже не знал. О тебе он рассказывал. Я была уверена, что ты тоже знаешь обо мне и о Кирилле.
Я кивнула в сторону кружки и спросила про отца мальчика. Валерия ответила, что они расстались давно, он появляется редко и больше числится, чем участвует. Кружку Кирилл выбрал специально для Алексея. А «папой» впервые назвал его в больнице, когда Алексей остался с ним, пока Валерия съездила домой за вещами. Алексей пытался поправить мальчика. Без толку.
На слове «больница» я подняла глаза и посмотрела на него.
— Весной Кириллу поставили диагноз, — сказал Алексей. — Острый лимфобластный лейкоз.
Я будто перестала дышать. Синий пуховик, помпон на шапке, это короткое «пап» — всё вдруг сложилось иначе, повернулось другой стороной, и прежняя картина рассыпалась.
— Валерия, отец Кирилла и я сдавали кровь на совместимость, — продолжил он. — Врачи сказали, что донора будут искать в регистре. Я возил их в областную клинику, сидел с Кириллом, когда Валерии нужно было отлучиться. В пятницу я поехал к ним в больницу. В субботу Кирилла отпустили домой между курсами, и мы приехали сюда вместе. Я остался до понедельника. Я решил рассказать тебе, когда узнаю, подхожу ли сам.
Он наконец поднял на меня взгляд. И в этом взгляде было то, чего я не видела в нём все тринадцать лет нашей жизни: настоящий страх. Не раздражение, не вина, не попытка защититься — именно страх, открытый и почти детский.
— Понимаешь? Если бы совпало, я бы всё тебе сказал. Но не совпало, Марина. А дальше я просто не знал как. Как прийти и произнести: у меня есть дочь, есть внук, он тяжело болен, а я ничем не могу его спасти? После того, что с тобой случилось в марте? Ты днём почти не выходила из комнаты, а по ночам я боялся заходить на кухню, потому что знал: ты там плачешь. Я не смог принести тебе ещё и это. Думал, справлюсь сам. Деньгами, врачами, поездками — чем угодно. Вытащу Кирилла, насколько смогу, а потом расскажу. Только так я тогда это видел.
— Ты решил, что я не выдержу, — сказала я.
— Нет. Я знал, что выдержишь. — Он опустил глаза. — Я боялся другого: что ты выдержишь и исчезнешь. Не уйдёшь ногами, а исчезнешь внутри.
В комнате повисла такая тишина, что за стеной даже Кирилл перестал шуршать деталями конструктора. Я смотрела на этого человека — на предателя, на обманщика, на отца, который когда-то позволил вычеркнуть Валерию из своей жизни, а теперь, когда она вернулась, вычеркнул уже меня из этой новой, страшной части себя. И в то же время внутри меня что-то тяжёлое, огромное, неподвижное вдруг начало менять направление. Не растаяло, нет. Просто сдвинулось, как ледяная масса на реке весной.
— Я пойду, — сказала я, поднимаясь. — Мне нужно всё обдумать. Не звони мне. Хотя бы пару дней не звони. И домой пока не приезжай.
Алексей молча кивнул. Останавливать не стал. Он вообще умел не удерживать — в этом, наверное, была и его беда, и вся его сущность.
У калитки меня догнала Валерия. Она вложила мне в ладонь смятый листок со своим номером и ничего не сказала. Только посмотрела так, что от этого взгляда стало ещё тяжелее.
Домой я пошла пешком. Два часа через мост, через весь город, мимо остановок, витрин и чужих окон. Думала об Алексее и о нас. О семи годах ЭКО, о бесконечных анализах, ожиданиях, уколах, надеждах, которые каждый раз приходилось собирать заново. О марте, когда беременность снова сорвалась, и я, лежа лицом к стене, сказала ему: «Всё. Хватит. Прости, что не могу дать тебе ребёнка». А он тогда ответил: «Мне не ребёнок нужен. Мне нужна ты».
Он сказал это честно. Я знала, что честно.
И всё же той же весной, на другом берегу, этот самый человек узнал, что его восьмилетнему внуку нужна пересадка. Жизнь иногда шутит так жестоко, что после такой шутки хочется не смеяться, а просто сесть на асфальт и больше не вставать.
Дома я до вечера просидела в полной тишине. Потом открыла ноутбук и ввела в поисковой строке: «регистр доноров костного мозга». Я врач и прекрасно понимала: вероятность, что именно я подойду Кириллу, ничтожно мала. Почти призрачна. Но сидеть сложа руки уже не могла.
Я представляла тот дом за рекой. Восьмилетнего мальчика, который считает дни до очередного приезда «папы». Его мать, сверяющую назначения с таблицей лекарств. И моего мужа, который в это время оставался рядом с ними.
