— Может, поешь? Я приготовил сырники.
Ольга немного дернулась, словно хотела отстранить его руку.
Сжавшись в объятиях самой себя, она уставилась в окно, где моросил противный весенний дождь.
В её мыслях была та, кого уже не вернуть.
Крупные капли собирались на тонких ветках вишни, утяжеляя их и затем падали вниз.
Точно так же слёзы, скатываясь по щекам Ольги, падали на пол.
И она, и ветви вишни вздрагивали от этого одновременно.
Муж сейчас казался лишним со своими теплыми сырниками — он мешал. — Не хочу.
Позже, — прошептала она с лёгким хрипом.
С тех пор, как не стало Тамары, прошёл год, но Ольга никак не могла принять эту утрату.
В тот момент ей едва исполнилось двадцать три, и Тамара была самым близким человеком.
В её жизни появлялись новые люди, сменялись события и времена года, но боль не уменьшалась.
Любое воспоминание, каждая вещь напоминали о Тамаре, и слёзы наворачивались сразу.
Она была слишком не готова к такой потере.
Она знала, что стала похожа на выцветшую фотографию самой себя.
В ванной до сих пор казалось, что ощущается запах духов Тамары, и в тот момент желудок сжимался от тошноты.
Она здесь?
Её душа рядом?
Ольга оглядывалась, искала взглядом… «Тамара?» — звучало в пустоте.
Или вдруг из открытого окна автомобиля донеслась знакомая мелодия — и сердце замирало, ведь эту песню Тамара часто начинала петь в порыве нежности к коту: увидев, как он тщательно вылизывается, она подхватывала его, нарушала только что очищенную шерсть и, почесывая животному живот, пела трогательным голосом: «О, Боже, какой мужчина, я хочу от тебя…» — Ольга. — Игорь снова вошёл в комнату и встал у неё за спиной.
Его руки мягко легли ей на плечи, тёплые, живые. — Ну, прошу тебя.
Прошёл почти год.
Тамара бы не пожелала видеть тебя такой.
Она резко оттолкнула его руки.
Слишком резко.
Повторила то, что уже говорила множество раз: — Откуда тебе знать, чего она хотела?
Ты едва знал её!
Ты думаешь, что с годами — будь то один, два или пять — что-то изменится?
Её просто нет!
Понимаешь?
Нет!
И никогда не будет!
Он развернулся и вышел, осторожно прикрыв дверь, чтобы не захлопнуть.
Она осталась одна.
Подошла к трюмо.
Расчёска, которой пользовалась ещё Тамара.
Набор для шитья.
Флакон духов.
Слёзы хлынули снова.
Так она и заснула.
Вернее, задремала.
И ей приснился сон.
Он был соткан из белого света, льющегося из окна, и странной, зыбкой тишины.
Одесса была рекой, Ольга это отчётливо запомнила.
Из тумана реки, из густой белой дымки, медленно начала проявляться тень.
Она не была страшной или пугающей, а мягкой, словно сотканной из серого света.
У тени не было чётких очертаний.
Тень сделала шаг вперёд, и воздух вокруг задрожал.
Тишина стала звенящей.
Ольга хотела спросить: «Кто ты?», но тело отказывалось слушаться, язык онемел.
И тогда раздался голос.
Нежный и высокий, он исходил отовсюду и одновременно ниоткуда, проникал прямо в разум и сердце. — Перестань плакать о ней, — произнёс голос.
В нём не было упрёка, лишь безмерная нежность и спокойная, уверенная сила. — Хватит, моя хорошая.
Она уже родилась.
Проснувшись резко, Ольга долго смотрела в потолок и повторяла в памяти те слова: «Она уже родилась».
С каждым днём мысль становилась всё настойчивее: где?
Где она?
Кто она?
Ответ пришёл спустя месяц.
Опять сон.
Но теперь не было ни тумана, ни белой пустоты — лишь обычная комната, залитая солнечным светом.
Детская кроватка с высокими бортиками, над ней крутилась карусель с пластмассовыми зайцами.
Ольга стояла в углу и наблюдала.
В кроватке покоились две девочки.
Совершенно одинаковые — пухлые щёки, светлые пушистые волосики, голубые глаза.
Близнецы.
Одна спала, тихо причмокивая.
Вторая внезапно открыла глаза и уставилась прямо на Ольгу.
Ольга вздрогнула, хотела отступить, но ноги не слушались.
А девочка улыбнулась.
Беззубой, младенческий, но такой тёплый смех, что у Ольги защипало в носу.
Девочка словно узнала её.
