Она меня бросила! — с отчаянием произнёс он, проведя ладонью по лицу.
Все наладится. — Она нежно погладила его по плечу, внутренне облегчённо вздохнув — пока что её тайна оставалась в безопасности.
Если бы только она могла предположить, к каким последствиям приведёт её поступок, она бы много раз подумала, прежде чем его совершать.
Виктор начал пить.
Каждый день, возвращаясь с работы, он садился у окна, устремлял взгляд в сумеречную даль и добавлял в стакан мутную, неприятно пахнущую жидкость.
И курил.
Много, одну сигарету за другой, словно пытаясь задушить едким дымом свою душевную боль.
Девочке было невыносимо больно и страшно наблюдать это.
Она тысячу раз упрекала себя мысленно, но страх разоблачения и бабушкины пророчества парализовали её волю.
Отец перестал улыбаться, всё чаще бесцельно бродил по улицам, а дома снова брался за бутылку.
Так прошёл целый месяц.
Однажды он напился настолько, что наутро не смог подняться на работу.
В дверь постучал незнакомый военный в форме. — Виктор Иванович дома? — — Да, спит.
Не получается разбудить. — Позволь, я попробую. — Военный вошёл в комнату и спустя некоторое время вывел отца, бледного и небритого, в ванную.
Вернувшись на кухню, он сел на табурет и внимательно посмотрел на девочку. — Может, ты знаешь, в чём дело?
Он всегда был собранным. — Это из-за вашей поварихи, Надежды. — Та, что уехала? — уточнил военный. — Да.
С тех пор он и пьёт.
Я не знаю, что делать… — голос её задрожал, и по щекам потекли слёзы. — У меня даже адреса её нет, я бы написала, всё объяснила… Я ведь даже не знаю, в каком она селе.
А отец мог бы узнать, но он думает, что она его бросила. — Ладно, рассказывай всё по порядку, — строго сказал военный.
И она, рыдая, рассказала ему всю историю — о подслушанном разговоре, о своих страхах и о той роковой лжи, которую она наговорила Надежде. — Что ж… Бабы вы, бабы, — покачал головой военный. — Одна накрутила, другая, не разбираясь, сбежала, а мужик страдай.
Ладно, помогу тебе, раз раскаялась и хочешь исправить ошибку.
Приходи завтра к часу к проходной, адрес узнаю и запишу. — Спасибо вам огромное!
Только отцу, пожалуйста, ничего не говорите.
Я сама… — Ну, раз сама, так сама. — В этот момент из ванной вышел Виктор и, не глядя ни на кого, опустился за стол.
На следующий день ей передали листок, сложенный вчетверо.
Сжимая его в кармане, она почувствовала прилив надежды — село оказалось недалеко, всего час езды на автобусе.
Оставалось самое трудное — признаться во всём отцу.
Вечером, когда он вошёл в квартиру, гремя бутылками, она потянула его за рукав. — Папочка, не пей, прошу тебя. — Катень… Это не твоё дело.
Я сам разберусь. — Нам нужно поговорить.
Я должна всё признать… И, сдерживая слёзы, она рассказала ему всю правду о произошедшем месяц назад. — Зачем? — его крик прозвучал так громко и страшно, что она сжалась. — Зачем ты это сделала?
Зачем? — Мне было страшно! — всхлипнула она. — Я услышала, как она с соседкой говорила, что я скоро из гнезда вылечу… А бабушка всегда говорила, что когда ты женишься, появятся свои дети, и я стану не нужна… — Я уверен, Надежда имела в виду совсем другое! — он сжал голову руками. — Что же ты натворила?
Как ты могла подумать, что я от тебя избавлюсь?
А?
Я тебя с двух лет растил, и забыл думать, что ты мне не родная!
Если бы не любил, стал бы тебя забирать?
Запретил бы бабушке тебя в приют сдавать?
Неужели ты действительно так думала? — Мне было так страшно, папочка… — она рыдала, прижимаясь к нему. — Где мне теперь её искать?
В каком селе? — Вот… — она дрожащей рукой протянула ему смятый листок. — Я адрес нашла.
Поедем?
Поедем к ней, всё объясним? — Поедем.
Через два дня, в его выходной, они сели на автобус.
Дорога показалась вечностью.
Село встретило их тишиной и покоем.
Дом Надежды нашли быстро — невысокий, но крепкий, с резными ставнями. — Папа, посиди тут, на лавочке, хорошо? — попросила она. — Я первая зайду, во всём признаюсь, попрошу прощения… Пожалуйста.
Он молча кивнул и устало сел на скамью у калитки.
Девочка глубоко вздохнула и вошла во двор.
Навстречу ей поднялась с крыльца пожилая женщина с внимательными, колючими глазами. — Ты к кому? — Надежда Савушкина здесь живёт? — А тебе зачем?
Ты не местная. — Я из города. — Из города? — женщина нахмурилась, но громко позвала в приоткрытую дверь: — Надя!
К тебе!
Через мгновение на пороге появилась Надежда.
Увидев гостью, она застыла от удивления. — Здравствуй, — тихо сказала девочка. — Здравствуй.
Зачем пришла? — Прощения просить.
Можно с тобой поговорить? — Поговорить? — горькая усмешка тронула её губы. — Разве ты мне тогда не всё рассказала?
Надежда медленно присела на ступеньки крыльца.
Её мать отошла к колодцу, но продолжала внимательно наблюдать за ними. — Всё, что я тогда сказала… это была ложь. — Запинаясь и сбиваясь, сквозь рыдания девочка рассказала всё: о своих детских страхах, подслушанном разговоре и о том, как отец, потеряв её, начал медленно разрушаться. — Откуда у тебя такие страшные мысли? — тихо спросила Надежда, когда та закончила. — Разве я давала повод? — Ты сказала соседке, что я скоро из родительского гнезда вылечу… и всё… — Боже мой… Какая ты ещё наивная… — в голосе Надежды звучала не злоба, а глубокое сожаление. — Ты восприняла всё буквально.
Я имела в виду совсем другое. — Другое? — прошептала девочка. — Конечно!
Тебе ведь уже четырнадцать.
Скоро пойдёшь учиться, потом, глядишь, замуж.
Через пять-шесть лет у тебя появится своя семья, свои дети… Я хотела сказать, что детство не вечно.
Что ты взрослеешь. — Ты… в этом смысле? — Да, именно в этом!
Ты слышишь слова, но не вникаешь в их смысл… Почему сразу не подошла ко мне, не спросила?
Не рассказала о своих страхах?
Кто тебе вообще это внушил? — Татьяна.
Она постоянно говорила, что я чужая, что я выкормыш… — Но почему? — удивилась Надежда. — Потому что я не родная дочь отцу. — Я… я даже не знала этого, — тихо призналась Надежда, и в её глазах промелькнуло понимание. — Знаешь, даже если это правда, это ничего не меняет.
Он воспитывал тебя и любит, как родную.
Мой родной отец так не любил меня.
Постой… — она внезапно нахмурилась. — Ты одна сюда приехала? — Нет… Отец за калиткой.
Надя, он тебя очень любит, он без тебя пропадает… Надежда резко вскочила и выбежала на улицу.
Они стояли и молча смотрели друг на друга — он, измождённый, с затуманенными глазами, и она, красивая и строгая в простом сельском платье.
Потом он сделал шаг, другой, и, не сдержавшись, крепко обнял её, прижав так сильно, словно боялся потерять. — Поедем со мной, Надюша.
Поедем домой. — Алексей… не сжимай так.
Нельзя. — Почему? — он испуганно ослабил объятия. — Я причиняю тебе боль? — Нет… Но нужно быть осторожнее.
Я… я жду ребёнка.
Нашего ребёнка.
Тогда он заплакал, прижавшись лбом к её плечу, а она ласково гладила его по коротко остриженным волосам, улыбаясь сквозь слёзы.
Эпилог Виктор и Надежда не стали таить обиду на девочку.
Они понимали, что причина бед — не в её детских страхах, а в ядовитых словах Татьяны, которые отравляли жизнь ребёнка с самого детства.
Нельзя было внушать маленькому человеку, что он нежеланный и вечная обуза.
Надежда родила сына, которого назвали Максимом.
Спустя два года появилась дочка Виктория.
Девочка, став старшей сестрой, полюбила малышей всей душой.
Наблюдая, как отец заботится о ней, как нежно Надежда относится к детям, как радуются её успехам, она наконец осознала, какой же глупой и слепой была.
Никто и никогда не собирался отдавать её, менять своё отношение.
Её место в семье было нерушимым.
В девятнадцать лет она вышла замуж за хорошего человека и переехала в соседний город.
В её сердце не было ни капли сожаления или грусти от расставания, только светлая, спокойная радость.
Она знала, что отец счастлив, что он не останется один, что его жизнь наполнена любовью и смыслом.
А в её душе навсегда поселился тот самый котёнок Барсик, напоминающий, что даже самая холодная зима рано или поздно заканчивается, уступая место тёплой и ласковой весне.
И что настоящая семья — это не кровные узы, а невидимые нити доверия, заботы и прощения, связывающие любящие сердца навсегда.
