Поздним весенним вечером 1945 года над деревенскими крышами расстилалась тонкая, прозрачная дымка.
Последние солнечные лучи играли на резных наличниках старинного дома, окрашивая их в теплые золотисто-медовые оттенки.
На завалинке за домом, еще сохранявшей дневное тепло, сидела двенадцатилетняя девочка.
В её тонких, необычайно упрямых пальцах беззащитно лежал худой, лохматый клубок серой шерсти с непропорционально большими ушами. — Барсик, Барсик, ты у меня один, один и ластишься, — тихо говорила она, прижимая котёнка к щеке.
Его мягкое, довольное мурлыканье было единственным откликом на её внутреннюю грусть. — С кем это опять болтаешь, как сорока на заборе? — из-за угла, постукивая палкой по сухой земле, вышла пожилая женщина с лицом, испещрённым морщинами-трещинками. — Ни с кем, бабушка.
Барсику молочка налила.
Он же, наверное, голоден.
Может, заберём его в дом?
Ночью холодно, а он такой худенький… — Ещё чего! — фыркнула старуха. — Только этих блох в избе не хватало.
От вшей не знаю, куда деваться, а ты про кошачьих паразитов заговорила.
И зачем мне ещё один выкормыш?
Тебя хватает.
Иди-ка лучше помоги Ольге, посмотри за Данилой.
Тяжело вздохнув, девочка опустила котёнка на землю и неохотно направилась в дом.
Слово «выкормыш» жгло её изнутри, словно раскалённый уголёк.
Казалось, иных слов в её адрес от бабушки и не было.
Соседи шептались, что ей, Ане, повезло — родная бабушка приютила, не отправила в детдом.
Но она не знала, насколько это удача, ведь сравнивать было не с чем, и молча кивала.
Степка Павлов, два года проживший в приюте, рассказывал такие истории, что жизнь у бабушки Татьяны казалась ей почти раем.
Пусть кричит, пусть бьёт, пусть обзывает — всё равно не так страшно.
Единственным светлым пятном в её жизни была тётя Ольга, младшая сестра отца.
Иногда она заступалась, и за это девочка была ей бесконечно благодарна.
По вечерам, укладывая своего четырёхлетнего сынишку, тётя Ольга тихо напевала старинные колыбельные.
Девочка, укрывшись за тонкой перегородкой, закрывала глаза, и под этот нежный, убаюкивающий напев ей казалось, что поёт её собственная мама.
А когда песня затихала, и в доме воцарялась тишина, её накрывало горькое разочарование — ведь никто не подойдет, не погладит по голове и не поцелует на ночь.
Мать, Света, умерла в конце сорок первого, в суровый декабрь.
Она схватила тяжёлую легочную болезнь и не смогла подняться.
Отец, Виктор, к тому времени уже был на фронте.
Так сиротка оказалась на попечении Татьяны, его матери.
И именно от неё девочка узнала, что она — «выкормыш», что не является родной дочерью для отца, что пожалел он «гулящую женщину с ребёнком на руках».
А теперь ей, старой, приходится тащить на себе эту обузу, пока проклятая война не закончится.
Всю свою скудную, ожесточённую любовь она отдаёт родному внуку, Даниле, сыну Ольги, а девочку воспринимает как дармоедку, сваливая на неё всю тяжесть домашней работы.
Односельчане, наблюдая со стороны, лишь качали головами, восхищаясь «большим сердцем» Татьяны, приютившей сироту.
Мало кто задумывался, что за этой «добротою» скрывалась тяжёлая, взрослая судьба.
Ольга была доброй, но истощённой бесконечным трудом женщиной.
У неё не оставалось сил даже на собственного сына, не говоря уже о племяннице.
И вот сейчас, собравшись уходить по срочному делу, она попросила девочку присмотреть за маленьким Данилой.
Весь вечер она возилась с малышом, строя для него домики из одеял и рассказывая сказки.
Едва они сели за скромный ужин, как дверь заскрипела, и в комнату вошла соседка Марина, настоящее имя которой девочка даже не знала. — Игорь! — воскликнула она бабушке. — Какая радость у нас!
— Какая радость? — причмокивая, спросила Татьяна, не отрываясь от тарелки. — Кошка у тебя родила, что ли?
Ну и событие.
Лишних ртов кормить… — Тьфу на тебя, вредная баба! — отмахнулась соседка. — Мой Павел из города вернулся, новости привёз!
До села нашего ещё не дошли, мы одни из первых узнали — победа!
Слышишь, Татьяна?
Победа! — Какая такая победа? — растерянно посмотрела на неё старуха. — Да включи свою голову!
Наши выиграли!
Войне конец!
Германия капитулировала!
Скоро наши солдаты домой вернутся!
Ух, теперь буду считать дни, своего сыночка Сашу ждать!
Татьяна застыла на месте, и по её лицу медленно, словно рассвет, начало проявляться понимание.
Это что же, действительно?
Значит, её сын Алексей и зять Владимир живы-здоровы и скоро вернутся домой?
Она, словно пружина, вскочила с лавки и бросилась к соседке, началa целовать её в обе щеки.
Но вдруг отстранилась, и в её глазах мелькнула привычная подозрительность. — Это правда?
Не обманываешь? — Пёс твой Шарик лжёт, а я говорю правду! — рассмеялась Марина. — В городе гуляния, народ ликует! — Марина, а настойка у тебя есть? — уже деловым тоном спросила Татьяна. — Конечно! — Так чего ж стоишь?
Бегом к тебе, такое дело надо отметить!
Ольга тихо улыбнулась, наблюдая, как две пожилые женщины, обнявшись, выходят за дверь.
Затем она перевела взгляд на девочку и подмигнула: — Вот и отец твой скоро вернётся.
Заберёт тебя. — Скорее бы… — прошептала она, и сердце её забилось от смешанных чувств надежды и страха.
Ей едва ли верилось, что скоро она вернётся в свой старый дом, где когда-то была так счастлива с матерью и отцом.
Но больше всего на свете она хотела узнать правду.
Ей казалось, бабушка лжёт.
Вернее, она отчаянно надеялась на это.
С другой стороны, холодный внутренний голос шептал: будь она родной внучкой, стала бы Татьяна обращаться с ней так сурово?
Но даже если отец подтвердит горькую правду, ничего не изменится.
Она навсегда останется его дочерью.
Однако, когда она укладывалась спать, услышала разговор, который перевернул весь её маленький мир.
Бабушка, вернувшись от соседки, сидела на кухне с Ольгой. — Когда приедет Алексей, надо его женить на порядочной женщине.
Мне своих внуков нянчить, а не чужое отродье. — Мама, ты права, ему нужна хозяйка в доме.
Думаю, он и сам об этом думает.
Девочке нужна мать, она растёт. — Девочке… — фыркнула Татьяна. — Из-за этого выкормыша ни одна порядочная на него и не посмотрит.
Кому охота чужого ребёнка растить?
Где ещё таких простаков, как мой сын, найдёшь?
Знаешь что, я попрошу его сдать её в детский дом.
Что поделаешь, если у неё нет ни одной родной души?
Я бы и сама давно сдала, но ты знаешь, что за неё доплаты дают, да и Алексей строго-настрого запретил.
А теперь всё будет по-другому: новая хозяйка, свои дети.
Вот так.
Приедет — и поговорю с ним. — Мама, не вмешивайся в это, — тихо, но решительно сказала Ольга. — Пусть Виктор сам решает.
Он ведь с двух лет её растил. — Сам он всё решил десять лет назад! — огрызнулась старуха. — Люба Коваленко про него всё расспрашивает, мы с ней шушукались.
Как приедет, она тут как тут. — И что теперь, Люба? — Нравится ей Алексей давно, а он выбрал Надежду.
Думаешь, она станет растить ребёнка соперницы?
Ни за что!
Вот и будем мы втроём его уговаривать. — Втроём? — удивилась Ольга. — Ты же с нами? — Нет.
Без меня.
В эти дела не вмешиваюсь. — Ну и ладно, сами справимся.
Татьяна, ворча, ушла спать, вскоре и Ольга легла, обняв сына.
А девочка не могла уснуть.
Холодный ужас сковывал её.
