Тамара Ивановна обнаружила её утром — лицо было спокойно и почти умиротворённо.
На похороны приехали оба сына.
Сергей прибыл с женой, без детей — они были заняты.
Игорь пришёл вместе с Любовью, Катей и Данилом.
Народ собрался немного: несколько соседок, бывшая коллега и двоюродная сестра из Каменца-Подольского.
После кладбища вскрыли завещание.
Всё передавалось Сергею Николаевичу.
Квартира, мебель, книги, хрустальная люстра и сервиз на двенадцать персон. — Ну, справедливо, — заметил Сергей, пряча бумагу в карман. — Я же старший.
Игорь кивнул в знак согласия.
Любовь опустила взгляд.
Спустя неделю Сергей позвонил: — Слушай, в документах матери было письмо.
Конверт был адресован «Серёже».
Я открыл. — И что там?
Сергей ненадолго замолчал. — Мать пишет, что квартиру оставляет мне.
Но чтобы я знал: она жила не благодаря мне. — В каком смысле? — Ты не понимаешь?
Это твоя Любовь всё оплачивала.
Сиделку, памперсы, лекарства.
Мать узнала об этом перед смертью.
И вот это письмо она мне написала.
Игорь молчал. — Слушай, а сколько вы в итоге потратили? — спросил Сергей. — Я посчитаю, возмещу. — Не надо. — Как это не надо?
Выходит, я тебе должен. — Серёжа, ты не мне должен. — Ну тогда Любови. — Она не возьмёт. — Почему?
Игорь положил трубку.
Через полгода Сергей продал квартиру.
Получил неплохую сумму — всё-таки Львов, недалеко от Киева.
Деньги вложил в одесский бизнес, который через два года обанкротился, но это уже другая история.
Любовь продолжала работать.
Катя поступила на педагогический факультет на бюджет, Данил учился в десятом классе.
Игорь возвращался домой по вечерам, где пахло вкусной едой и было шумно от детей.
Письмо Нины Петровны Сергей показал Любови всего один раз, на сороковые поминки.
В нём были слова, которые он брату не зачитал.
Почерк был кривой, написано левой рукой — правая так и не заработала. «Квартиру — Сергею, он старший, так решено давно.
Но пусть знает, что жила я не благодаря ему.
Сиделку и всё остальное оплачивала Любовь.
Та самая, которую я называла чужой.
Получается, чужая оказалась ближе родных.
Я ей ничего не оставляю — поздно, нет сил переписывать.
Но она и не ждёт.
Такие не ждут».
Любовь прочитала и вернула листок. — Ты обижаешься? — спросила потом Катя. — Столько денег, столько сил — и ничего. — Нет. — Но почему?
Любовь посмотрела на дочь, затем на Данила, который уплетал салат, и на мужа, листавшего что-то в телефоне с улыбкой. — Потому что некоторые вещи нельзя купить или унаследовать.
Они либо есть — либо их нет.
Катя не совсем поняла.
Ей было восемнадцать.
Поймёт позже.
