Пойдем, сядь, я тебе чаю налью.
Я устроилась напротив.
Павел поманил официантку — полную женщину в переднике — и заказал по два чая и пирожки с капустой. — Слышала что-нибудь про Игоря? — спросил он, не отрывая взгляда от окна.
Он смотрел на заснеженную улицу, на прохожих, торопящихся по своим делам. — Вот почему я и пришла.
Павел кивнул.
Наступила пауза.
Официантка подала чай — в привычных гранёных стаканах с подстаканниками, как раньше, в поездах.
На тарелке дымились пирожки, источая аромат капусты и свежего теста. — Хороший был мужик, — наконец произнёс Павел. — Спокойный.
Никого не доставал.
Я знал его лет десять, наверное.
Может, двенадцать.
С тех пор, как он начал ездить. — Расскажи.
Он сделал глоток чая.
Обжёгся, зашипел, подул на стакан. — Он был женат.
На Ольге.
Ольгу я не знал, только слыхал о ней.
Она была медсестрой.
В поезде.
Я нахмурилась. — В каком поезде? — В скорой помощи метро.
Помнишь такой маршрут?
Специальный поезд — для экстренных случаев.
Если кому-то внезапно становилось плохо на станции, а скорая не могла проехать из-за пробок — вызывали этот состав.
Медики ехали по линии, забирали больного и везли до ближайшей станции с выходом к больнице.
Быстро, без пробок и светофоров.
Я помнила.
Его запустили в конце девяностых, когда скорые застревали в пробках Винницы.
Небольшой состав из двух вагонов — один для пациента с носилками и оборудованием, второй — для медперсонала и медикаментов.
Работал на нашей линии, иногда на Серпуховско-Тимирязевской.
Отменили в 2011-м — сократили финансирование, сказали, что наземные скорые справляются. — Ольга работала там, — продолжил Павел. — Медсестрой.
Говорят, хорошей.
Толковой, внимательной.
Пациенты её любили.
А Игорь в то время сильно болел.
Что-то с сердцем — клапан или ещё что-то, я в этом не разбираюсь.
Лежал дома, ждал операцию.
Деньги нужны были большие — в государственной больнице очередь на год, а платно — несколько сотен тысяч гривен.
Они продали квартиру, чтобы оплатить.
Переехали к её матери, в однокомнатную на окраине.
Тесно, но не жаловались.
Любили друг друга.
Он замолчал.
Я ждала. — Ольге удалось достать лекарство, — продолжил он. — Редкое, импортное, по блату через знакомых врачей.
Какой-то препарат для сердца, без которого операция была рискованной.
Нужно было срочно доставить — Игорю с каждым днём становилось хуже.
Она не стала ждать такси — пробки, час пик.
Сказала: быстрее по линии.
Села в свой поезд, повезла.
Павел посмотрел на меня.
В его глазах мелькнуло что-то — не слёзы, но очень близко. — Она умерла в том поезде, Людмила.
Не доехала до него.
Оторвался тромб.
Мгновенная смерть, сказали врачи.
Она даже не успела понять, что произошло.
Ей было сорок два года.
Я закрыла глаза.
Вспомнила фотографию на стене.
Мягкую улыбку.
Тёмные волосы до плеч.
Ямочку на щеке.
Добрые глаза. — Игорь сначала не знал, что она везла ему лекарства, — продолжил Павел. — Думал, что она просто ехала домой после смены, как обычно.
А потом ему рассказали — коллеги, друзья.
И он узнал. — Кто рассказал про вагон? — Я.
Через год после её смерти.
К тому времени он уже жил в метро.
Потерял работу — какая работа с больным сердцем, когда давление скачет каждый день.
Потом потерял жильё — квартира ушла на долги за операцию и лечение.
Тёща умерла год спустя после Ольги — не вынесла потери дочери.
А квартира была неприватизированная, муниципальная.
Перешла государству. — И он пришёл в метро. — Да.
Я встретил его на платформе случайно, разговорились.
Он спросил — в каком вагоне она была, когда умерла.
Я выяснил у коллег, которые работали в тот день.
Сказал ему.
Третий вагон.
Она сидела в третьем вагоне, на крайнем сиденье у двери, справа по ходу движения.
У меня перехватило дыхание. — Он ждал её?
Павел покачал головой. — Не знаю, Людмила.
Может, ждал.
Может, просто не мог уйти оттуда.
Тот маршрут закрыли сразу после её смерти — он и так уже был на последнем издыхании, а тут ещё смерть медсестры на линии, скандал, проверки, комиссии.
Поезд скорой отменили навсегда.
Но Игорь всё равно приходил.
Садился в третий вагон обычного поезда.
Каждый день.
В одно и то же время.
Часы.
Те самые стрелки.
Как на его руке.
Как на стене в комнате. — Это было время прибытия того поезда? — Да.
Поезд скорой помощи должен был прибыть в 14:20 на «Коблево».
Рядом была больница — кардиологический центр.
Ольга везла лекарство, а потом собиралась взять такси до дома.
До Игоря оставалось десять минут езды.
Павел замолчал, отхлебнул остывший чай. — Он ждал поезд, который отменили пятнадцать лет назад, Людмила.
Всё это время. *** После беседы с Павлом я долго не могла заснуть.
Лежала в темноте, глядела в потолок и думала об Игоре.
Пятнадцать лет.
Каждый день — на платформу.
Каждый день — в тот же вагон.
Каждый день — ровно в 14:20.
За окнами гудели машины, где-то лаяла собака.
Обычные шумы города, к которым привыкаешь и перестаёшь замечать.
А Игорь привык к другому — к гулу поездов, к объявлениям станций, к шуму турникетов, к запаху метро, к мелькающим огням в тоннеле.
Он понимал, что тот поезд не придёт.
Конечно, понимал.
Маршрут отменили сразу после смерти Ольги.
Игорь не был сумасшедшим, не был одержим.
Он просто не мог перестать ждать. Я вспомнила, как он стоял на платформе.
