Тело помнило эти коридоры лучше, чем разум.
Поворачиваем налево, затем направо, мимо щитовой с гудящими трансформаторами, мимо комнаты отдыха машинистов с продавленным диваном и чайником.
На стене висел старинный плакат – правила техники безопасности, ещё советский, с выцветшими красными буквами: «Будь осторожен! Контактный рельс под напряжением!» Мы спустились на платформу.
Пустую, тихую, без объявлений и шума поездов.
Только свет – жёлтый, мягкий, вечный.
И тишина, от которой закладывало уши.
Я отработала в метро свыше тридцати лет, но к этой тишине привыкнуть невозможно.
Станция без пассажиров и поездов – это неправильно, как тело без дыхания. – Сюда, – Алексей указал на край платформы.
Мы спрыгнули на рельсы.
Я давно этого не делала – раньше приходилось на тренировках по эвакуации.
Шпалы, щебень, контактный рельс под оранжевым кожухом.
Павел всегда шутил: «Третий рельс – он как тёща.
Лучше не трогать».
Сейчас напряжение было отключено, но я всё равно обходила кожух стороной.
Привычка сильнее знаний.
Мы продвигались по тоннелю в свете фонарей.
Шаги громко отражались от стен – бетон, кабели, трубы, технические короба.
Тоннель казался бесконечным – ни начала, ни конца, лишь изгиб рельсов впереди и темнота позади.
Где-то капала вода – размеренно, монотонно.
Пахло сыростью и железом. – Далеко? – спросила я.
– Метров триста.
Почти на середине перегона.
Я шла и думала об Игоре.
О том, как он приходил сюда каждый вечер после закрытия станции.
Ждал, пока уйдёт последний поезд, пока погаснет яркий свет и останется лишь дежурное освещение.
Спускался на рельсы, шёл в темноте.
Триста метров – это около пяти минут, если не спешить.
Пять минут в абсолютной черноте, с одним лишь фонариком.
Или даже без него – он ведь знал дорогу наизусть.
Каждый вечер.
Туда и обратно.
Годами. – Вот, – Алексей остановился.
Я увидела дверь.
Старую, металлическую, с облупившейся серой краской.
Она была приоткрыта.
На ней ещё оставались следы сварки – когда-то кто-то заварил её наглухо, а потом кто-то другой вскрыл.
Аккуратно, неспешно.
Человек, который понимал, что делает. – Он сам вскрыл замок? – Похоже на то.
Внутри лежали инструменты – ножовка по металлу, отвёртки, напильник.
Наверное, нашёл где-то или приобрёл на барахолке.
Я толкнула дверь и зашла.
Комната оказалась небольшой – около трёх на два метра, не больше.
Бывшая техническая ниша, где раньше хранили инструменты и запасные части для путевых работ.
Потолок низкий – Алексею приходилось пригибаться, а Игорь, видимо, привык.
Он обустроил её, как мог.
Обшил стены каким-то утеплителем – старым, но чистым, без дыр.
Повесил полки из досок на самодельных кронштейнах, прибил крючки для одежды.
На полках стояли книги – потрёпанные, с пожелтевшими страницами, явно из букинистических.
Достоевский – «Идиот».
Чехов – рассказы.
Паустовский – «Золотая роза». «Повести Белкина» Пушкина. «Три товарища» Ремарка. «Мастер и Маргарита» Булгакова в двух томах.
На столе лежала жестяная кружка с отбитой эмалью, тарелка с синим ободком.
Всё было чисто, аккуратно, на своих местах.
Рядом – маленький примус, жестянка с чаем «со слоном», коробок спичек.
В углу стояла пластиковая канистра с водой, наполовину пустая.
Койка была узкой, с тонким матрасом и солдатским одеялом.
На ней лежала подушка – старая, приплюснутая, но в чистой наволочке.
И фотография.
Она стояла в рамке на полке, прямо над изголовьем.
Женщина лет сорока, с мягкой улыбкой и тёмными волосами до плеч.
Она смотрела в камеру так, будто знала что-то хорошее – и хотела поделиться.
Глаза добрые, тёплые.
На щеке – маленькая ямочка. – Это кто? – спросила я, хотя уже догадывалась.
Алексей пожал плечами. – Не знаю.
Может, жена.
Может, сестра.
Я подошла ближе.
На стене рядом с фотографией висели часы – старые, механические, такие же, какие я видела у Игоря на запястье.
Корпус потемнел от времени, стекло поцарапано.
Стрелки остановились на 14:20. – Странно, – заметил Алексей. – У него на руке были точно такие же.
И тоже показывали это время.
Я сверил с датой, когда его нашли.
Я молчала.
Но запомнила.
В комнате стоял знакомый запах.
Резкий, чистый, больничный.
Я не сразу поняла – карболка.
Так пахло в старых больницах, в процедурных кабинетах, в перевязочных.
Так пахло от медсестёр, когда они выходили после смены.
Мой отец лежал в больнице перед смертью, в девяносто восьмом.
Медсёстры пахли точно так же.
Но как этот запах оказался здесь, в тоннеле метро?
Я огляделась.
На полке, рядом с книгами, стоял пузырёк.
Тёмное стекло, старая выцветшая этикетка.
Карболовая кислота.
Антисептик.
Её применяли в медицине – давно, ещё до моего рождения, но в некоторых больницах аромат сохранился. – Алексей, кто он был?
Игорь.
Откуда он взялся? – Не знаю, Людмила Ивановна.
Честно.
При нём не нашли документов – ни паспорта, ни карточек.
Только книги, одежду и эту фотографию. – А кто может знать?
Алексей задумался, потёр подбородок. – Павел Семёнов.
Он с ним иногда общался.
Они вроде как дружили – насколько можно дружить с человеком, который живёт в тоннеле.
Я кивнула. – Дай мне его номер. *** Павла я нашла на следующий день.
Он сидел в кафе у станции «Приморск» – в том самом, куда мы заходили после ночных смен.
Небольшое заведение с клеёнчатыми скатертями в клетку и пластиковыми цветами на столах.
Называлось «Уют», хотя уюта там было мало – скрипучие стулья, мутные от времени окна, телевизор в углу с вечными новостями.
Но чай подавали горячий, крепкий, а пирожки с капустой были настоящие, домашние, не из замороженных полуфабрикатов.
Павел постарел за полгода, что мы не виделись.
Погружнел, появилась одышка.
Волосы поредели, виски побелели.
Но глаза остались прежними – внимательные, с хитринкой.
Глаза человека, который многое повидал, но мало говорит. – Людмила, – он встал, обнял меня.
Пахло от него табаком и машинным маслом – всё ещё. – Сколько лет. Садись, чаю налью. Я села напротив.
