Рекламу можно отключить С подпиской Дзен Про она исчезнет из статей, видео и новостей Его звали Игорь.
Я узнала это не сразу – лишь через несколько месяцев после того, как впервые заметила его на платформе.
Немолодой мужчина в поношенной куртке цвета хаки, с тихим, слегка глуховатым голосом и медленными, сдержанными движениями.
Он неизменно выбирал третий вагон.
Всегда.
В то время я работала диспетчером на Одесской линии.
Тридцать два года службы в метро – это не шутка.
Встречаешь всякое: драки на платформах, роды прямо в переходе, потерянных детей с залитыми слезами лицами и найденные чемоданы с деньгами.
Однажды мужчина в костюме-тройке играл на скрипке между турникетами – оказалось, он был солистом филармонии, который поспорил с друзьями на бутылку коньяка.
В другой раз обнаружили бездомного, прожившего в техническом переходе три года и собравшего целую коллекцию забытых вещей – чемоданы, зонты, шарфы и даже свадебное платье в чехле.
Метро – это город под городом, со своими обитателями, своими законами и своими историями.
Но Игоря забыть было невозможно.
Он появлялся каждый день ровно к двум часам.
Без задержек, без пропусков – ни в дождь, ни в метель, ни в тридцатиградусную жару.
Он становился у края платформы, прямо напротив станционных часов, и ждал поезд.
На его запястье были часы, старинные, механические, на поношенном кожаном ремешке.
Я однажды специально присмотрелась – стрелки показывали 14:20.
Они не двигались.
Застыли, словно приклеенные.
Когда поезд подходил, Игорь делал шаг вперёд – прямо к третьему вагону.
Не ко второму, не к четвёртому.
Именно к третьему.
Он садился на крайнее сиденье у двери, справа по ходу движения.
Ехал до конечной станции.
Выходил.
И спустя полчаса возвращался на ту же платформу.
Однажды я проследила за ним – просто из любопытства, а не из подозрений.
Отпросилась на обед, спустилась на станцию.
Он повторял этот маршрут пять раз в день.
С двух часов и до закрытия метро.
Туда и обратно, туда и обратно.
Бесконечный круг.
Машинисты знали его по имени.
И ни разу не вызывали полицию. – Он никому не мешает, – объяснил мне однажды Павел Семёнов, один из наших ветеранов.
Павел управлял составами двадцать лет, знал каждый стык рельсов на линии, каждую царапину на стенах тоннеля, каждую лампочку в светильниках. – Спокойный.
Вежливый.
Приветствуется, если встречается взглядом.
Просто ездит. – А где он живёт? – спросила я тогда.
Павел пожал плечами. – Не знаю.
И не интересуюсь.
У каждого свои дела, Людмила.
Мало ли как кто живёт.
Я не стала возражать.
В метро свои неписаные законы.
Твердые, хоть и негласные.
Если человек не буянит, не пристаёт к пассажирам, не занимает лавки вразвалку и не просит милостыню – его оставляют в покое.
Не наше дело.
Полиция занимается теми, кто создает проблемы.
А Игорь никаких проблем не создавал.
Он вел себя так, будто имел полное право находиться здесь.
Как будто это был его дом.
Позже я поняла, что именно так и было. *** Мне позвонили в январе, спустя полгода после выхода на пенсию.
Привыкнуть к пенсии было непросто.
Тридцать два года ежедневно спускаться под землю, сидеть за пультом, следить за движением поездов – и вдруг оказаться в тишине и пустоте дома.
В первый месяц я просыпалась в пять утра и долго не могла понять, зачем теперь вставать.
Потом привыкла.
Человек к любому распорядку привыкает.
В тот день я разбирала книжную полку – решала, какие тома отвезти в библиотеку, какие оставить внукам, а какие просто выбросить.
За окном небо было серым, сыпался мелкий снег.
Батарея привычно шипела, кот Барсик дремал на подоконнике, свернувшись клубком.
Обычный день.
Обычная жизнь. – Людмила Ивановна?
Это Алексей Михайлов, помните меня?
Конечно, помнила.
Алексей работал инженером на нашей линии – рыжий, веснушчатый, с непривычной привычкой жевать карандаш во время совещаний.
Мы вместе дежурили в ночные смены, пили чай из термосов, обсуждали футбол и внуков.
Его внучка Аня в прошлом году пошла в первый класс – он показывал фотографии с линейки, где у девочки был огромный белый бант и букет астр. – Алексей, рада вас слышать.
Как у Ани дела? – Хорошо, – он запнулся. – Людмила Ивановна, я не о том.
В его голосе я услышала что-то непривычное.
Напряжение.
Растерянность.
Алексей всегда был спокойным, уравновешенным, даже при авариях – первым сохранял хладнокровие.
Но теперь голос дрожал. – Что случилось? – Линию закрывают на реконструкцию.
Плановая, к ней давно готовились.
Вчера начали обследовать тоннели между «Одессой» и «Коблево».
Проверяют состояние путей, кабелей и всего оборудования. – И? – Мы обнаружили комнату.
Я отложила книгу. «Повести Белкина» – старое издание, ещё от мамы, с пожелтевшими страницами и запахом времени. – Какую комнату? – В тоннеле, Людмила Ивановна.
Там была техническая ниша – её законсервировали ещё в девяностых, когда сокращали персонал.
Дверь была заварена, опечатана.
Но кто-то её вскрыл.
И устроил там жильё.
Жил там человек.
Мои руки похолодели.
Пальцы непроизвольно согнулись – привычка с работы, словно я снова сижу за пультом, готовая нажать кнопку экстренной связи. – Игорь?
Алексей замолчал.
И я поняла ответ ещё до слов: – Он умер там, Людмила Ивановна.
Похоже, несколько дней назад.
Сердце не выдержало.
Его нашли на койке, в одежде.
Словно он просто прилёг отдохнуть.
Я села на стул.
Кот поднял голову, посмотрел на меня жёлтыми глазами, затем снова закрыл их.
Снег за окном стал гуще – колючий, январский, злой.
Игорь ездил в метро пятнадцать лет.
Каждый день.
Третий вагон. 14:20.
А умер в тоннеле, в своей комнате, о которой никто не знал. – Людмила Ивановна, вы там? – Да, – ответила я. – Алексей, можно мне приехать? *** Станция «Одесса» была закрыта – у входа стояли оранжевые ограждения и табличка «Ведутся ремонтные работы.
Приносим извинения за неудобства».
Прохожие обходили их, не обращая внимания, привычно сворачивая к автобусной остановке.
Закрытая станция в Виннице – обычное дело: то эскалатор ремонтируют, то путь меняют, то плитку перекладывают.
Но я-то знала, что скрывается внутри.
Алексей провёл меня через служебный вход – тот самый, которым я пользовалась тысячи раз за тридцать два года.
Пахло знакомо – машинным маслом, электричеством, подземной сыростью.
Такой запах метро не спутать ни с чем.
Он въедается в кожу, волосы и одежду.
Даже сейчас, спустя полгода после ухода на пенсию, я иногда ощущала его от старого рабочего пальто, висевшего в шкафу. – Будьте осторожны на лестнице, – предупредил Алексей. – Ступеньки скользкие после уборки.
Я кивнула.
