Я поднялась и направилась в спальню.
Вынула из шкафа сумку и начала укладывать вещи.
Игорь вскочил с места: — Что ты делаешь?! — Уезжаю.
К маме.
На неделю.
Мне нужно всё обдумать. — Из-за какой-то шутки?!
Я остановилась и взглянула на него, словно на чужого человека. — Нет, Игорь.
Не из-за шутки.
Потому что ты не умеешь отличать шутку от оскорбления.
Потому что пять лет подряд выбираешь маму вместо меня.
Потому что мне страшно представить, как мы проживём вместе ещё сорок лет, если ты так и не научишься меня защищать!
Он побледнел: — Оля, что ты?
Это же мама.
Она старая, больная.
Я не могу ей грубить. — А мне ты можешь? — Я тебе не грублю! — Ты молчишь, когда мне грубят.
И это хуже.
Я застегнула сумку и двинулась к двери.
Игорь схватил мою руку: — Оля, не уходи.
Пожалуйста.
Я поговорю с ней.
Объясню. — Пять лет, Игорь.
Пять лет я ждала, чтобы ты поговорил.
Знаешь, что я поняла?
Ты не сделаешь этого.
Потому что тебе проще, чтобы я терпела.
Я вырвала руку и вышла.
Последнее, что донёсось до меня — его растерянный голос: — Но она же не специально… *** Ночью я приехала к маме.
Она открыла дверь в халате, увидела мои красные глаза и без слов обняла.
Мы сели на кухне, я заварила чай и рассказала всё.
От первой встречи до последней «шутки».
Мама слушала, качая головой: — Оля, ты знаешь, как это называется?
Газлайтинг.
Она тебя принижает, а он внушает, что виновата ты сама, что слишком обижаешься. — Мам, может, я слишком чувствительная?
Может, надо было просто не обращать внимания? — Доченька, если человека постоянно называют толстой, бесплодной, плохой хозяйкой — это не шутки.
Это психологическое насилие.
И если муж не встаёт на защиту — он становится соучастником.
Я расплакалась.
От облегчения.
Потому что наконец-то кто-то произнёс вслух то, что я боялась признать.
Следующие три дня я провела у мамы.
Игорь звонил почти каждый час.
Писал сообщения.
Просил вернуться.
Обещал поговорить с мамой.
Я не отвечала.
Мне нужно было разобраться в своих чувствах.
А я испытывала злость.
Чистую, яркую, освобождающую злость.
Не на Тамару Сергеевну — на себя.
За то, что позволила так с собой обращаться.
За то, что пять лет подстраивалась под чужие ожидания.
За то, что боялась выглядеть «плохой».
На четвёртый день Игорь приехал без звонка.
С букетом роз.
Мама открыла дверь, оценила его взглядом и кивнула: — Проходи.
Оля была на кухне.
Он сел напротив, положил цветы на стол и тихо произнёс: — Оля, прости.
Я был идиотом.
Я молчала.
Он продолжил: — Я ездил к маме.
Поговорил с ней.
Серьёзно.
Сказал, что если она ещё раз тебя обидит — я перестану с ней общаться.
Она… сначала не поняла.
Говорила, что я преувеличиваю.
