И только тогда она уткнулась лицом в мою куртку. Вся — как натянутая струна, как ребенок, который уже привык ждать, что его оттолкнут в любую секунду. Я осторожно положил ладонь ей между лопаток.
— Ты ни в чем не виновата, — произнес я тихо.
Полина промолчала.
Дмитрий негромко спросил:
— Полина, ты сможешь поехать домой с папой? Я буду рядом. И Татьяна Сергеевна тоже.
Она крепче стиснула свою мотанку.
— Мама там?
Я не стал врать.
— Да.
Полина зажмурилась. Несколько секунд стояла так, будто собиралась с силами, потом едва заметно кивнула.
Татьяна Сергеевна ждала нас у подъезда. В руках она держала папку — ту самую, с письменным объяснением и распечатанными копиями. За одну ночь она словно постарела на несколько лет: лицо осунулось, взгляд стал тяжелым.
— Я поднимусь с вами, — сказала она.
— Вы не обязаны, — ответил я.
— Обязана, — твердо произнесла она. — Я видела ребенка на лавочке и слишком долго убеждала себя, что не имею права лезть в чужую семью.
В лифте Полина стояла между мной и Дмитрием. Ее плечо чуть касалось моей руки. Она не отрывала глаз от светящихся цифр этажей, будто считала не этажи, а оставшиеся до чего-то страшного секунды.
На нашем этаже пахло жареным луком и мокрой тряпкой. Самый обычный подъездный запах. Обычный коридор. Обычная дверь. Только за этой дверью все, что я еще вчера называл семьей, окончательно перестало ею быть.
Я открыл замок своим ключом.
Екатерина сидела на кухне. Надежда Викторовна стояла у окна. И первое, что бросилось мне в глаза, — они не удивились. Не испугались. Не выглядели раздавленными. Скорее были раздражены, словно заранее ждали неприятного разговора и уже решили, что он должен закончиться как можно быстрее.
На плите стояла кастрюля с борщом. По краю засохла красная полоска. На столе — две чашки, хлеб, солонка в маленькой пиале и телефон Екатерины, перевернутый экраном вниз. Рушник возле фотографии висел набок, будто его задели и даже не попытались поправить.
— Где Полина? — спросил я.
Екатерина перевела взгляд на дочь, потом на меня.
— Ты же сам ее привез.
Надежда Викторовна сжала губы.
— Только не начинай устраивать спектакль при ребенке.
Мне почти захотелось рассмеяться. Бывает такая наглость, что в первые мгновения она кажется неправдоподобной.
— Спектакль? — переспросил я.
— Она сама вышла, — сказала Екатерина.
Полина вздрогнула. Я почувствовал это своим плечом.
Дмитрий сделал шаг вперед — небольшой, но достаточный, чтобы его присутствие стало невозможно игнорировать.
— Екатерина, прежде чем продолжишь, советую вспомнить: заявление уже подано, медицинский осмотр проведен, записи с камер тоже есть.
По лицу Екатерины промелькнуло что-то короткое и резкое. Сначала страх. Затем злость. Потом снова привычная маска.
— Ты адвокат, вот и разговариваешь как адвокат. Но это семейная история.
— Ребенок ночью на улице с травмами — это уже не семейная история, — спокойно сказал Дмитрий.
Надежда Викторовна резко обернулась к нему.
— Она закатила истерику. Ее нужно было поставить на место.
Кухня будто застыла.
Татьяна Сергеевна стояла в дверях и прижимала папку к груди. Екатерина не смотрела на дочь. Полина опустила глаза в пол. А я смотрел на женщину, которая только что назвала пять часов детского ужаса воспитательным уроком.
— Кто ее ударил? — спросил я.
— Никто ее не бил, — слишком быстро ответила Екатерина. — Она упала.
— Где?
— В коридоре.
— Почему она оказалась в коридоре?
Екатерина замолчала.
За нее ответила Надежда Викторовна:
— Потому что увидела то, чего видеть не должна была, и решила шантажировать собственную мать.
Полина подняла голову.
В ее глазах не было детской растерянности. Там была взрослая, пугающая ясность.
— Я не шантажировала, — произнесла она почти шепотом.
Я повернулся к ней.
— Полина, ты не обязана сейчас ничего рассказывать.
Она посмотрела сначала на Екатерину, потом на меня.
— Я сказала, что расскажу тебе, потому что мама целовалась с дядей Романом.
Екатерина закрыла глаза.
Надежда Викторовна прошипела:
— Замолчи.
Дмитрий отрезал сразу:
— Не смейте.
Татьяна Сергеевна тихо ахнула.
Полина заговорила дальше — быстро, словно боялась, что если остановится, уже не сможет продолжить:
— Он был у нас дома. Мама сказала, что это не мое дело. Я хотела тебе позвонить, но она забрала телефон. Потом бабушка сказала, что я неблагодарная. Я пошла к двери, а мама схватила меня. Я ударилась. Потом они сказали: раз я такая умная, могу сидеть снаружи и ждать папу.
Никто не шелохнулся. Даже холодильник, казалось, стал работать тише.
Екатерина открыла глаза.
— Она все переворачивает.
Дмитрий положил папку на стол.
— Тогда тебе нечего бояться.
Он достал первую распечатку. Снимок с домофона: Полина у подъездной двери. Пижама. Тапочки. Кукла в руке. Темное пятно крови на рукаве.
Потом — второй лист. Кадр из лифта. Серебристый браслет. Чья-то рука на детском плече.
Екатерина увидела браслет и побледнела.
— Это ничего не доказывает.
— Сам по себе один кадр — да, — сказал Дмитрий. — Поэтому есть и другое.
Он вынул прозрачный пакет. Внутри лежал телефон Полины с разбитым экраном.
Я не знал, что он сохранился.
Екатерина тоже не знала. Это стало видно сразу. Ее лицо изменилось не так, как у человека, которого обвиняют напрасно. А так, как у того, кто вдруг понял: вещь, которую он считал уничтоженной, все это время продолжала свидетельствовать.
— Где ты его взял? — спросила она.
Дмитрий посмотрел на Полину.
— Она успела спрятать телефон в почтовый ящик, прежде чем вышла из подъезда. Утром Татьяна Сергеевна нашла его, когда проверяла, не оставила ли девочка ключи.
Татьяна Сергеевна кивнула.
— Он завибрировал. Я услышала.
Дмитрий включил запись.
Сначала раздался шум. Лестничная площадка. Сбивчивое детское дыхание. Потом — голос Екатерины, резкий, холодный, почти чужой:
— Еще раз скажешь отцу — и будешь жить у него одна. Посмотрим, кому ты там будешь нужна.
Полина тихо всхлипнула.
Затем прозвучал голос Надежды Викторовны:
— Не реви. Она должна понять, что дети не командуют взрослыми.
Запись зашуршала. Потом послышался глухой удар. И следом — Полинин шепот уже где-то на лестнице:
— Папа, я боюсь.
Я не помню, как сел.
Помню только свои руки на коленях. Побелевшие пальцы. И Дмитрия рядом — так близко, будто он опасался, что я сорвусь и поднимусь слишком резко.
Я не ударил. Не закричал.
Не потому, что не хотел.
А потому, что Полина смотрела на меня.
И именно в этот миг я понял: моя первая обязанность — не расправиться с Екатериной у дочери на глазах. Моя первая обязанность — показать Полине, что взрослый мужчина может быть в бешенстве, может едва сдерживаться от ярости, но при этом не превращаться в угрозу.
Екатерина заговорила торопливо, сбиваясь, уверяя, что просто была на нервах.
