— Наталья, ты уж прости нас, ради Бога, но завтра мы к вам никак не выберемся, — голос моей свекрови, Татьяны Сергеевны, тянулся в трубке так скорбно и торжественно, будто она сообщала о чьей-то кончине. — У Ирочки снова начался ужасный душевный надлом, она со вчерашнего вечера рыдает без остановки. А у меня из-за ее переживаний давление подскочило до небес, сердце колотится так, что сил нет. Поэтому ваш этот нарядный ресторан придется отменить, вы уж не сердитесь.
Я ничего не ответила сразу. Только подняла глаза на кухонные настенные часы: стрелки показывали ровно восемь вечера. До моего тридцатипятилетия оставалось меньше суток. В загородном ресторане «Усадьба» уже был внесен полный платеж за банкет на пятнадцать гостей. Меню согласовали заранее: холодные закуски, фаршированный судак, праздничный трехъярусный торт с фейерверками — все было заказано, подтверждено и оплачено до последней гривны.
— Татьяна Сергеевна, но ведь уже ничего нельзя отменить без потерь, — произнесла я как можно спокойнее, хотя внутри все неприятно сжалось. — Дмитрий специально взял на своей автобазе два дополнительных выходных, чтобы собрать за одним столом всю вашу городскую родню.
— Ой, Наталья, не надо делать вселенскую драму из какого-то куска рыбы и пары салатов! — мгновенно преобразилась свекровь. Ее голос вдруг стал бодрым, звонким и даже немного раздраженным. Бывший товаровед старой торговой школы, она умела менять интонации стремительнее, чем ловкий перекупщик меняет ценники на авторынке. — Съедите сами, что останется — разложите по контейнерам. Димочка потом целую неделю будет нормальной домашней едой питаться. Все, мне некогда с тобой рассуждать, надо Ирочке успокоительные капли накапать.
Разговор оборвался короткими безразличными гудками. Я медленно опустила смартфон на стол и почувствовала, как во мне поднимается не горячая, шумная обида, а ледяная, плотная злость.
Пятнадцать лет работы старшей медсестрой в кардиологическом отделении научили меня отличать настоящую беду от дешевого спектакля. При тяжелом гипертоническом кризе человек не будет рассуждать о «душевных надломах» книжными выражениями и не станет дышать так ровно, глубоко и размеренно. В реальной опасной ситуации адреналин мгновенно сужает сосуды, сердце начинает колотиться, появляется одышка, речь сбивается. А Татьяна Сергеевна врала мне спокойно, уверенно и физиологически безупречно — как совершенно здоровая женщина, которой просто не захотелось ехать через весь город к не слишком любимой невестке.
На следующий день в просторном банкетном зале, за огромным столом, уставленным блюдами так щедро, что тарелкам едва хватало места, сидели только трое: я, мой муж Дмитрий и моя тринадцатилетняя дочь от первого брака, Полина.
Полина, худенькая отличница с большими встревоженными глазами, осторожно откусывала песочную тарталетку с икрой и время от времени смотрела на меня так виновато, будто это она сорвала праздник. Дмитрий, крупный и мрачный мужчина, зарабатывавший оптовой торговлей автозапчастями, тормозными колодками и деталями сцепления, молча расправлялся с запеченным судаком, будто тот был его личным врагом.
— Наташ… ты это… только не принимай близко к сердцу моих, — пробормотал он, не отрывая взгляда от тарелки. — Мама уже пожилая, характер у нее тяжелый. А Ирина… ну сама знаешь, женщина без царя в голове, сначала языком мелет, потом думает.
— Я на них не сержусь, Дима, — ответила я с такой светлой улыбкой, что он наконец поднял глаза и насторожился. Я аккуратно положила Полине свежего салата и добавила: — Ешьте спокойно, мои хорошие. За этот вечер уже заплачено заранее.
Скандала я устраивать не стала. Не было ни слез, ни криков, ни разбитой посуды, ни бессмысленных ночных выяснений отношений. Зачем тратить силы на шум, если гораздо полезнее тихо сделать выводы?
Я смотрела на пустующие стулья, на горы еды, на растерянную дочь и угрюмого мужа почти отстраненно, будто наблюдала за клиническим случаем со стороны. Родня Дмитрия слишком давно и слишком удобно жила за счет нашей семьи. Они привыкли считать мои деньги, мое время и мои усилия чем-то само собой разумеющимся. А меня воспринимали не как человека, а как неприятное, но необходимое приложение к кошельку Дмитрия.
В тот вечер я промолчала, однако внутри уже начала складываться схема будущего ответа.