— И что от этого меняется?
Алексей ничего не ответил. Полина, шедшая мимо комнаты, остановилась в коридоре, будто случайно услышала то, что давно уже сама хотела произнести.
— Мам, а почему ты вообще к ней ездишь?
Вопрос прозвучал без злости. Просто, прямо, по-настоящему. Из тех вопросов, на которые у Марины не находилось ни одной готовой фразы.
Наутро она всё равно отправилась к свекрови. Как всегда. Половина седьмого, душ, быстрые сборы, маршрутка. Но внутри у неё будто что-то сместили с привычного места. Как после перестановки: мебель вроде та же, стоит почти там же, но идти по комнате уже неудобно.
Марина открыла дверь своим ключом. Брелок-рыбка качнулся и стукнулся о связку.
— Разувайся возле порога, — донеслось из комнаты.
— Я и так всегда разуваюсь, Татьяна Викторовна.
Свекровь подняла глаза. В голосе Марины появилась какая-то новая нота, и Татьяна Викторовна сразу её уловила. Так животные чувствуют, что скоро переменится погода.
— Это что ещё за манера разговаривать?
— Нормальная манера.
Марина прошла на кухню. Налила воду в чайник, включила его. Нарезала лимон тонкими кружками. Достала таблетки и разложила их на блюдце. Всё было привычно, отработано до автоматизма. Только пальцы двигались чуть медленнее, а тишина между ними стала другой — густой, тяжёлой, почти ощутимой.
Татьяна Викторовна пила чай маленькими осторожными глотками, удерживая чашку здоровой рукой. Вторая рука лежала на коленях, неподвижная, с подогнутыми, словно застывшими пальцами. Марина никогда не могла спокойно смотреть на эту руку. В ней поднималась не жалость — скорее странное чувство вины, хотя умом она понимала: винить себя ей было не за что.
— Людмила заходила вчера? — спросила Татьяна Викторовна.
— Я встретила её возле подъезда.
Наступила короткая пауза. Свекровь смотрела на Марину поверх края чашки.
— И что она тебе наплела?
Марина замерла. В руке у неё была тряпка — тёплая, влажная, только что отжатая.
— А что, по-вашему, она могла мне сказать, Татьяна Викторовна?
Свекровь отвела глаза. Телевизор работал без звука, экран отбрасывал на её лицо мерцающие пятна: то голубоватые, то белёсые, то снова синие.
— Сплетницы они все, — буркнула она. — Только бы языками молоть.
Марина с силой выжала тряпку над тазом. Вода тонкой струйкой потекла вниз.
— Это вы сказали соседям, что я беру у вас деньги?
Она произнесла это тихо, почти ровно. Без обвинения, без крика. Будто спросила, не похолодало ли на улице. Но кухня вдруг стала такой беззвучной, что Марина отчётливо услышала, как из крана падает редкая капля.
Татьяна Викторовна медленно поставила чашку на стол.
— Ничего подобного я не говорила.
— Людмила Сергеевна не стала бы придумывать такое просто так.
— Значит, я, по-твоему, стала бы?
Марина посмотрела на неё. Свекровь сидела выпрямившись, подбородок был чуть поднят, губы сжаты в тонкую линию. Очень знакомая поза. Защитная. Так Татьяна Викторовна выглядела всякий раз, когда понимала, что власть над ситуацией ускользает.
— Не знаю, — сказала Марина после паузы. — Но мне больно это слышать.
Она не собиралась произносить именно это слово. Оно вырвалось само — неуклюжее, слишком честное, как ребёнок, который в гостях вдруг говорит вслух то, о чём взрослые молчат.
Татьяна Викторовна моргнула. Потом отвернулась к окну.
— Иди полы мой. Нечего тут устраивать сцены.
Марина вымыла полы. Сварила суп. Протёрла пыль в спальне. На тумбочке у кровати, как и всегда, стояла деревянная рамка с фотографией, развёрнутая лицом к стене. Марина помнила её такой с первого дня. Когда-то, ещё в самом начале, она спросила, кто на снимке. Татьяна Викторовна ответила коротко: «Не твоё дело». Больше Марина к этой теме не возвращалась.
Но в тот день, вытирая тумбочку, она остановила руку возле рамки. Переворачивать не стала. Только провела пальцем по пыльному деревянному краю.
В воскресенье Алексей позвонил матери. Марина слышала его голос из кухни.
— Мам, ну зачем ты так… Зачем соседям это говорить?.. Да я не ругаюсь, я просто пытаюсь понять… Мам, Марина к тебе ездит каждый день. Каждый день, слышишь?.. Ну мам…
Разговор продолжался одиннадцать минут. Марина невольно засекла время по часам на микроволновке. Когда Алексей вернулся на кухню, у него был вид человека, который только что добежал марафон и пришёл к финишу последним.
— Она говорит, ты всё не так поняла.
— Я не так поняла?
— Это её слова. Не мои.
Полина сидела за столом. Наушники висели у неё на шее.
— Пап, может, бабушку правда оформить в пансионат для пожилых? — сказала она спокойно, словно предложила купить хлеба по дороге домой.
Алексей резко обернулся.
— Полина!
— А что? Мама уже четыре года к ней ездит, а бабушка рассказывает, будто мама воровка. Это нормально?
— Она не называет её воровкой. Она пожилой человек, у неё…
— Она просто злая, пап.
В кухне повисла тишина.
Марина положила ладонь дочери на плечо. Полина сняла наушники и бросила их на стол; пластик глухо стукнул о дерево.
— Я только сказала правду.
Алексей вышел на балкон. Минут десять он стоял там неподвижно, глядя вниз, во двор, где мальчишки гоняли мяч. Марина за ним не пошла. Она мыла посуду и думала о том, что Полина права. И о том, что от этой правоты совсем не легче.
В понедельник Марина к свекрови не поехала. Впервые за четыре года.
Проснулась она всё равно в половине седьмого. По привычке приняла душ. Приготовила завтрак. Дошла до прихожей и остановилась перед крючком, на котором висели ключи с рыбкой и мутным пластиковым глазом.
И не сняла их.
Полина ушла в школу, Алексей — на работу. Марина осталась одна в непривычно тихой квартире и совершенно не понимала, куда деть эти шесть свободных часов. Она попыталась включить телевизор, но стало только хуже. Ощущение было такое, будто она прогуляла урок и теперь сидит дома, ожидая звонка из школы.
Телефон зазвонил в девять четырнадцать.
— Ты где? — спросила Татьяна Викторовна сухим, требовательным голосом.
— Дома.
— Почему дома?
— Мне нужен выходной, Татьяна Викторовна.
— У тебя суббота и воскресенье для выходных.
— Мне нужен ещё один день.
На другом конце провода стало тихо. Марина слышала только тиканье тех самых часов, которые всегда спешили на три минуты.
— Понятно, — сказала свекровь и сбросила вызов.
Марина положила телефон на стол. Руки у неё не дрожали. Нет. Но в ладонях осталось такое чувство, будто она только что выпустила что-то очень тяжёлое, а мышцы ещё не успели поверить, что больше не надо держать.
Она сидела на кухне, пила чай и смотрела в окно. На подоконнике стояла фиалка, купленная год назад. Марина часто забывала поливать её вовремя, иногда через день, иногда дольше, но растение всё равно упрямо цвело мелкими сиреневыми цветами — тихо, настойчиво, будто назло всему.
После обеда позвонил Алексей.
— Мама мне звонила. Сказала, что ты не приехала.
— Да.
— Марин, она ведь там одна.
— Я знаю.
— И что дальше?
Марина закрыла глаза. За окном загудела машина, кто-то засмеялся во дворе, и этот самый обычный дневной шум вдруг показался слишком громким после четырёх лет утренней тишины в чужой квартире.
— Алексей, когда ты в последний раз был у неё не на сорок минут с пакетом апельсинов, а по-настоящему?
Он промолчал.
— Она твоя мать, — сказала Марина. — Не моя.
Фраза вышла жёсткой. Марина это понимала. Но порой честность похожа на операцию: больно, страшно, неприятно, зато без неё болезнь будет только глубже.
Во вторник Марина тоже осталась дома.
В среду Алексей взял отгул и поехал к матери сам. Вернулся он через четыре часа. На шее у него проступили красные пятна — так всегда бывало, когда он сильно нервничал.
— Она плакала, — сказал он, стоя в прихожей и даже не сняв куртку.
— Она не плачет никогда.
— Сегодня плакала. Сидела в кресле и плакала.
Марина крепко сжала губы.
— Что она тебе сказала?
— Что ты её бросила. Что её все бросили. Отец бросил. Сестра бросила. Теперь и ты тоже.
Он расстегнул куртку, но не снял её. Движения у него были неловкие, растерянные — как у человека, который впервые столкнулся с чужой болью и не знает, куда деть руки.
— Марин, я не понимал, что ей настолько плохо.
— Она тебе этого не показывает.
— А тебе показывает?
— Мне она показывает только то, что виновата я.
Алексей опустился на табуретку прямо в прихожей. В куртке, в обуви, как был. Марина смотрела на него сверху вниз и думала, что впервые за очень долгое время видит его настоящим. Не тем, кто сглаживает углы, не тем, кто уходит от разговора, не тем, кто обещает «поговорить». А растерянным, уставшим, беззащитным.
— Я нашёл у неё в спальне фотографию, — тихо сказал он. — Ту, в рамке. Которая всегда стоит лицом к стене.
— Я знаю, что она там есть.
— Ты знаешь, кто на ней?
Марина отрицательно качнула головой.
— Мой отец. И рядом с ним другая женщина. Снимок, наверное, ещё из восьмидесятых. Они стоят у моря. Она обнимает его за талию.
Алексей провёл ладонями по лицу, будто хотел стереть усталость.
— Мама хранит эту фотографию больше тридцати лет. Не выбросила. Но и смотреть на неё не может. Просто держит лицом к стене.
Марина прислонилась плечом к дверному косяку. Паркет под ногами был тёплым от батареи, и эта мелочь почему-то зацепила её сильнее, чем сам рассказ.