Тамара тихо усмехнулась, почти не издавая звука. — Да, я в курсе.
Но знаешь, что меня действительно забавляет?
Меня не напрягает готовить, убирать или стирать.
Я не против этого.
Однако я хочу, чтобы меня хотя бы уважали.
Чтобы сюда не приходили, словно в магазин, проверяя свежесть продуктов и срок годности хозяйки.
Он поднял взгляд — и впервые за долгое время в его глазах отразилось не сожаление, а настоящее понимание. — Ты права.
Я поговорю с мамой.
И… если хочешь, можем заняться ремонтом здесь.
Переедем.
Это будет наш дом.
Настоящий.
Тамара удивленно приподняла брови. — Ты всерьез? — спросила она. — Абсолютно серьезно.
Я устал жить на два фронта: там — мама, здесь — ты.
Пора сосредоточиться на своей семье.
По-настоящему.
Внутри Тамары что-то мягкое, почти болезненно нежное, начало таять.
Но расслабиться не получилось — спустя пару часов в дверь раздался звонок.
Тот самый: уверенный, настойчивый, словно нажимали не просто кнопку, а её нервные окончания.
Александр взглянул на жену: — Ты готова? — Рождена быть готовой, — ответила Тамара и открыла дверь.
На пороге стояла свекровь — пальто уже без снега, но с тем же выражением лица, словно она пришла вручать официальную ноту протеста.
В руках — большая сумка.
И пакет.
И еще один пакет. — Я… подумала, — произнесла она, переступая порог, словно выходила на сцену большого театра, — и решила: вы, конечно, молодые.
Можете говорить что угодно.
МОЖЕТЕ даже… — она сделала паузу, словно глотая воздух с горьковатым привкусом — просить меня уйти.
Тамара скрестила руки на груди. — Мы не просили.
Я попросила.
Лично я.
Свекровь приподняла подбородок. — Вот!
Именно!
Ты!
Ты же знаешь, что я — женщина гордая.
И если хозяйка квартиры… считает, что мне лучше жить отдельно… значит, я — уйду.
На мгновение Тамара растерялась.
Никаких криков.
Никаких обвинений.
Даже театральная обида звучала… по-человечески.
