Их участие в договоре обязательно, если за ними сохраняется право проживания. Поэтому никакую «бумагу об отказе» от имени ребёнка вы сейчас законно оформить не можете. Без разрешения опеки такой документ — пустая формальность, которую не примет ни один государственный регистратор. Либо вы прекрасно понимаете, что это юридически ничтожно, либо осознанно помогаете Валентине Петровне обойти закон.
Олег Викторович побагровел так резко, будто его окатили кипятком. Вся его напускная солидность, этот гладкий тон и уверенность человека «при должности», слетели в одно мгновение. Передо мной сидел уже не уважаемый специалист, а злой шулер, которого поймали за руку. Он резко расправил плечи и выпрямился в кресле.
— Теперь второе, — я перевела взгляд на свекровь. Она уже дышала тяжело, шумно, с явной ненавистью. — Насчёт вашего «слова» и будущей дарственной. Устное обещание когда-нибудь что-то подарить не создаёт никаких правовых последствий. Даже если бы вы оформили предварительное соглашение о дарении, даритель всё равно может отказаться, если изменились семейные или материальные обстоятельства. Вы в любой момент могли бы передумать, а Максим остался бы ни с чем. На самом деле вы хотели оформить приватизацию только на двоих — на себя и на Дмитрия. А если бы со мной или с Дмитрием что-то случилось? Вы спокойно выставили бы меня с ребёнком за дверь, потому что мы не были бы собственниками.
— Ах ты… ах ты гадина неблагодарная! — Валентина Петровна наконец сорвалась. Она вскочила так резко, что стянула со стола кружевную салфетку. — Да кто ты такая, чтобы разговаривать со мной и с Олегом Викторовичем таким тоном?! Нашлась юристка! Прикатила из своей глухомани, пролезла в нормальную киевскую семью, прописалась хитростью, а теперь права качаешь? Почувствовала под ногами почву?
— Мам, Мария, ну зачем вы так… — растерянно пробормотал Дмитрий, пытаясь удержать мать за руку. — Маш, правда, зачем было всё это устраивать? Мама ведь хотела как лучше… Чтобы быстрее документы оформить…
— Твой муж уже всё подписал! — торжествующе выкрикнула свекровь и ткнула в меня пальцем. — Дмитрий матери верит! А ты с самого начала только и мечтала, как бы отхватить кусок от моей квартиры! Димочка, ты посмотри на неё внимательно! Кого ты в дом привёл? Она же хищница! Своим же ребёнком прикрывается, чтобы метрами распоряжаться!
— Дмитрий, молчи, — жёстко сказала я, не позволив ему вмешаться. — Если ты хочешь подарить свою часть матери — пожалуйста, это твоё право. Но долю нашего сына я никому украсть не дам. Даже его родной бабушке. Квартира оформляется на четверых, как того требует закон, либо она вообще остаётся муниципальной. Другого варианта не будет.
Олег Викторович с раздражённым хлопком захлопнул папку, где лежали наши паспорта, и с откровенным отвращением подвинул документы к краю стола.
— Значит, так, — произнёс он холодно и сухо. — Свои семейные сцены устраивайте за пределами моего кабинета. В таком формате я работать не намерен. Всего хорошего.
Я без слов забрала паспорта, взяла на руки притихшего Максимку, который испуганно переводил взгляд с меня на орущую бабушку, и быстрым шагом направилась к двери. За спиной уже раздавались показательные всхлипы Валентины Петровны:
— Ой, сердце… Дмитрий, валидол… Она меня в гроб загонит, бессовестная…
Обратно мы ехали в полном, почти мёртвом молчании. Дмитрий так сжимал руль, что костяшки пальцев стали белыми. На заднем сиденье усталый Максим хныкал, а я прижимала его к себе и ясно понимала: настоящая беда только начинается. Наша спокойная, привычная семейная жизнь закончилась там, в нотариальной конторе.
Едва мы вошли в квартиру, Валентина Петровна с размаху захлопнула входную дверь.
— Вон отсюда! — заорала она прямо в прихожей, даже не сняв обувь. — Собирай своё тряпьё, бери своего нагулянного и катись туда, откуда явилась! В мою квартиру ты больше не зайдёшь! Димочка, выстави её чемоданы!
— Мам, пожалуйста, успокойся, — почти взмолился Дмитрий.
Но я увидела в его глазах то, от чего внутри похолодело. Там не было ни жалости ко мне, ни попытки понять. Только тупая, привычная покорность матери и злость на меня за то, что я посмела нарушить их отлаженный семейный порядок.
Он повернулся ко мне. Лицо у него стало чужим, перекошенным.
— Мария… зачем ты нас так опозорила? — спросил он тихо, но в каждом слове звенела ненависть. — Мама весь день в слезах, давление почти двести. Ты не могла просто промолчать и подписать? Тебе мало, что мы живём здесь бесплатно? Решила у моей матери квартиру отобрать?
Я смотрела на мужчину, с которым прожила четыре года, и не могла его узнать. Тот заботливый, любящий муж, которому я верила, исчезал прямо у меня на глазах. Вместо него передо мной стояла холодная копия его матери.
— Дмитрий, ты вообще слышишь себя? — выдохнула я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Я защищала не себя. Я защищала право нашего сына. Твоего сына! Если бы я подписала отказ, завтра твоя мать могла бы выгнать нас, и у нас не осталось бы никаких прав.
— Не смей клеветать на мою мать! — рявкнул Дмитрий и ударил кулаком по тумбочке в прихожей. — Мама никогда бы так не поступила! Она дала нам крышу над головой, а ты… В общем, слушай внимательно. Либо завтра сама идёшь к Олегу Викторовичу, извиняешься и подписываешь всё, что нужно, либо… тогда нам, видимо, действительно не по пути. Мне не нужна жена, которая думает только о квадратных метрах. Мама права — ты алчная.
В этот момент будто провалилась земля под ногами. В комнате заходился в плаче Максим. На кухне Валентина Петровна нарочно громко гремела чашками и причитала в телефон, вызывая скорую. А мой собственный муж ставил мне ультиматум и требовал отказаться от будущего нашего ребёнка.
Я вытерла лицо, заставила себя выпрямиться и посмотрела Дмитрию прямо в глаза.
— Хорошо, — сказала я ровно. — Если так, то извиняться я не буду. И подписывать приговор своему сыну тоже не стану.
Я прошла в комнату, достала из шкафа большой дорожный чемодан и раскрыла его на полу. Пальцы дрожали так, что я с трудом застёгивала молнии на детских вещах, но в голове вдруг стало странно ясно и звонко. Я поняла одну простую вещь: если сейчас согнусь, то потеряю не только жильё. Я потеряю себя. И отниму у своего мальчика шанс на защиту.
Собиралась я под нарочитые стоны Валентины Петровны, доносившиеся с кухни, и под ледяное молчание Дмитрия. Он даже не подошёл к кроватке, когда я осторожно заворачивала сонного Максимку в тёплый комбинезон. За окном стояла глубокая ночь. В Киеве мне было совершенно некуда идти — разве что в крохотную однокомнатную квартиру моей коллеги по банку, Светланы.