Квартиры тоже. — Я видела. — И согласие оформлено на имя Владислава Павловича, который, согласно документу, выступает поверенным по нотариальной доверенности от Марины Ивановны. — Это мать мужа и его двоюродный брат. — Вот именно, — медленно произнёс Алексей. — Доверенность от матери мужа предоставляет Владиславу полномочия подписывать договор купли-продажи.
Понимаешь?
Речь идёт не о дарении, а о продаже.
В стандартном договоре купли-продажи можно указать любую сумму.
Можно даже вписать одну гривну.
Анна молчала. — Аня? — Я слушаю, — ответила она. — Значит, если я подпишу это согласие, Владимир сможет реализовать нашу квартиру за одну гривну? — Формально — да.
С юридической стороны сделка оспариваема, но её оспаривание — это суды, время, нервы и деньги.
И не факт, что выиграешь, особенно если покупатель окажется добросовестным приобретателем. — Понятно, — сказала Анна. — Ты сам это не подписывал? — Нет.
Он сначала прислал мне ознакомиться. — Хорошо, что ты прочитала, — отметил Алексей. — Слушай, Анна.
Я не знаю, что у вас происходит.
Возможно, это просто юридическая некомпетентность, плохо составленный документ.
Бывает, что риэлторы смешивают всё в одну кучу.
Но я бы на твоём месте пока ничего не подписывал и поговорил с мужем напрямую. — Да, — ответила Анна. — Спасибо, Алексей.
Она положила телефон.
Затем снова достала его и написала Сергею: «Прочитала документ.
Позвони, когда сможешь».
Сергей перезвонил через час. — Ну, разобралась? — Разобралась, — сказала Анна. — Серёга, там указано согласие на отчуждение квартиры. — Ну, формально так написано, юридический язык, это ничего не значит. — Алексей утверждает обратное.
Пауза. — Какой Алексей? — Муж Татьяны.
Юрист.
Я ему показала. — Ты показывала наши документы чужому человеку? — В голосе Сергея прозвучала холодность. — Он не чужой, наш знакомый.
И он юрист. — Анна говорила спокойно. — Сергей, объясни, при чём здесь наша квартира. — Это просто стандартная форма, Аня.
Владимир сказал, что так оформляют. — Владимир ошибается.
Или он сделал это намеренно. — Слушай, ты что, мне не доверяешь? — Сергей, — сказала Анна. — Я задаю конкретный вопрос.
Почему в документе фигурирует квартира? — Я же объяснил!
Это форма! — Тогда пусть Владимир перепишет документ так, чтобы там была только дача.
Только дача — и больше ничего.
Если вы хотите переоформить долю на твою маму, я не возражаю.
Но только дача, и я хочу видеть рыночную оценку и чтобы передача доли оформлялась как дарение, а не продажа.
Молчание.
Долгое. — Ты стала какая-то… — начал Сергей. — Какая? — Подозрительная. — Осторожная, — поправила Анна. — Я стала осторожной.
Это нормально, Серёга.
Это моя квартира тоже.
Сергей положил трубку.
На следующий день она пришла снова — с апельсинами и термосом.
Зашла в палату.
Валентин сидел на кровати и читал книгу.
Увидев её, коротко кивнул.
Сергей лежал и смотрел в потолок.
Когда она вошла, он повернул голову. — Пришла. — Пришла. — Она поставила пакет, сняла куртку. — Как давление? — Нормально.
Они молчали.
Обычная тишина между ними была другой — привычной, без тяжести.
Эта тишина была тяжёлой. — Серёга, — сказала Анна. — Я хочу понять.
Честно. — Что именно понять? — Зачем квартира была вписана в документ.
Сергей закрыл глаза. — Мама хотела, чтобы и квартира тоже перешла. — Вся? — Ну, долю. — Долю квартиры? — Внутри у Анны что-то застыло, словно стекло. — Ты хотел переписать долю нашей квартиры на свою маму? — Не переписать.
Подарить при жизни, чтобы потом не было споров. — Серёга, у нас есть дети.
Дмитрий и Елена.
Это их квартира. — Мама тоже мой близкий человек. — Я не спорю.
Но это не её квартира.
Мы покупали её вместе.
Я вносила деньги, платила ипотеку, пока ты два года не работал — помнишь?
Сергей молчал. — Я не враг твоей маме, — сказала Анна. — И я готова обсуждать дачу — это честно, справедливо, она туда вкладывалась.
Но квартира — это дом наших детей.
Я не отдам её.
И не понимаю, почему ты сделал всё так — тихо, без разговора, через документ с непонятными формулировками. — Я думал, ты не захочешь. — И решил сделать так, чтобы я подписала, не прочитав?
Сергей молчал.
За окном падал снег.
Мелкий, первый в этом году.
Анна смотрела на него и думала о том, что двадцать два года — это очень долго.
И что можно не заметить, как тебя начинают считать человеком, который «не разберётся». — Владимир — твой двоюродный брат, — наконец сказала она. — Я понимаю, что он пытался помочь маме.
Может, даже без злых намерений.
Но то, что он составил — это документ, по которому я могла потерять жильё.
И ты принёс мне его подписать. — Аня… — Я не хочу сейчас объяснений, — тихо произнесла она. — Ты болен, тебе не стоит переживать.
Мы поговорим, когда выпишешься.
По-настоящему поговорим.
Но я хочу, чтобы ты знал: я буду читать всё, что ты попросишь меня подписать.
Всегда.
С этого момента.
Сергей открыл глаза и посмотрел на неё. — Ты мне не доверяешь. — Я доверяю тебе, — ответила Анна. — Но я отвечаю перед нашими детьми.
