Любовь часто оказывается довольно скучной наукой.
Иногда она напоминает два одинаковых пальто, которые висят в одном шкафу.
Дверь захлопнулась.
Я осталась одна с платком и фотографиями.
На следующий день я направилась к Очакову.
Постучала в дверь.
Долго никто не отзывался.
Я уже собиралась уйти, когда услышала щелчок замка.
Дверь чуть приоткрылась, и передо мной возник тот самый взгляд, который с третьего этажа казался вечным.
Но теперь я замечала, как уголки глаз морщатся.
Как пальцы дрожат, держа тесёмку.
Как платок лежит на шее чуть иначе, чем положено.
И как углубилась складка на верхней губе.
Время не щадит никого, но иногда оно ведёт себя бережно, если всё случилось вовремя. — Здравствуйте, — произнесла она. — Вы из соседей? — Да, — ответила я. — Я одна из тех, кто всё записывает, но умеет и молчать.
Она улыбнулась и замялась, словно подбирая слова, но вместо них выбрала жест.
Провела рукой по платку, как по воспоминанию. — У меня есть чай, — сказала она. — Заходите, если вам не страшно слушать истории без финала.
Я вошла.
Кухня осталась прежней.
Банки стояли на своих местах.
Кружка с надписью «СССР — Космос» была всё так же на виду.
Я подумала: когда время разбирают на части, держишься за пространство.
И это естественно.
Мы пили чай.
Она рассказывала о простом: о коте, который раньше боялся пылесоса, о яблоне во дворе, которая теперь уже не та, о магазине напротив, где когда-то продавали настоящую пряжу, а не подделки.
Я слушала.
И заметила, что моя рука сама по себе потянулась, чтобы поправить узел платка на её шее — тот самый, «правильный».
Я остановилась.
Правильное — не моё.
С балкона открывался вид на двор, где Ильяс расставлял контейнеры как шахматные фигуры: так, чтобы коляскам был проход свободен.
Он поднял голову, увидел меня в окне и кивнул.
Я ответила тем же.
Мимо нас проехала тележка с пустыми бутылками, издавая шум, напоминающий поезд из детства.
Всё это странно складывалось в правильный порядок, когда в голове наконец всё стало на свои места.
Вечером я написала в чат: Я: Друзья, давайте договоримся: в нашем доме есть люди, которые «не меняются», потому что очень стараются.
Иногда — не ради нас.
Давайте будем аккуратнее с шутками.
Владимир: Оля, ты словно говоришь о ком-то конкретном.
Я: О всех, у кого есть платки с бордовой каймой.
Тамара С. поставила сердечко.
Ильяс молчал.
Но на следующий день я заметила, что он прикрутил у той самой батареи новую заглушку — блестящую и забавную, как запятая в конце сложного предложения.
Я взяла бордовый платок, который мне отдала Аня, и повесила его на крючок у двери — туда, где обычно висят ключи и привычки.
Попыталась завязать «тот самый» узел.
Получилось криво.
И я улыбнулась.
Пусть у меня будет свой узел.
Другой.
Но о том же самом.
В дом вошла зима.
Звук подъездной двери стал плотнее, словно мокрая кисть шуршит по бумаге.
На ступенях иногда поскальзывались дети в слишком гладкой обуви.
В кухне у Очакова чайник шумел, будто маленькое море.
В кладовой у Ильяса исчезла коробка с плёнками: он, видимо, передал их Ане.
Я писала этот текст медленно, без эффектов.
У историй, где всё держится на мелких, повседневных привычках, нет громких финалов.
Они завершаются тихо: легкий шорох ключей на ленте, аккуратный узел, поцелуй в макушку того, кто уже не помнит, кто ты.
И соседский смех в чате превращается в вежливую паузу — и это уже немало.
Если спросите, зачем я это рассказываю — вот ответ.
Мы слишком часто влюбляемся в чужие «не стареют» и слишком редко замечаем тех, кто творит эту магию изнутри.
Иногда — две сестры и ещё кто-то.
Иногда — один усталый сын.
Иногда — соседка, которая носит платок, словно флаг корабля, не тонущего лишь потому, что кто-то каждое утро вычерпывает воду маленькой чашкой.
С тех пор, когда я иду по лестнице, ставлю баночку с водой на подоконник в пролёте.
В ней — ветка эвкалипта из цветочного магазина.
Её запах напоминает одновременно больничный коридор и храм: чистый и обещающий.
Прохожу мимо Очакова — и слышу тот самый шорох, похожий на крылья.
И вижу не «женщину, которая не стареет», а ту, кто теперь носит своё лицо без обязательств.
И это — не меньшее чудо.
Потому что оказалось: она не побеждала время.
Она берегла чьё-то прошлое.
И пока мы говорили «не стареет», две сестры по очереди держали в руках чьё-то настоящее — аккуратно, словно чашку с дешёвым чаем, чтобы не расплескать.
