Я пришла к закрытию.
Мастер положил пакет на прилавок бережно, словно хлеб, и пожал мне руку.
Вернувшись домой, я разложила фотографии на столе.
Включила настольную лампу.
Села.
На первой — кухня.
Шкаф с надписями советских времён, клетчатая скатерть, кружка с надписью «СССР — Космос», перфорированная полка с банками.
На табурете — женщина.
Худая.
Волосы аккуратно зачёсанные.
Платок, наброшенный на плечи.
Бордовая рамка — узнаю.
Её руки добрые — именно они обычно выдают возраст.
Они покоились на коленях, словно два спокойных котёнка.
На другой — почти та же сцена.
Те же банки.
Та же кружка.
Те же руки — но что-то изменилось.
Родинки у правой и левой брови.
В одном кадре полукруг над верхней губой есть, в другом — отсутствует.
В одном снимке подбородок кажется мягче.
В другом — линия более жёсткая.
Я вглядывалась, словно играя в «Найди десять отличий».
И обнаруживала их.
Я поднялась из-за стола.
В зеркале над комодом увидела себя — и поняла: передо мной две женщины, а не одна.
На кухне в Очакове живут две.
Очень похожие.
Почти одинаковые.
И одежда одна — на двоих.
Я ощутила, как мысль словно иголочка касается кожи. «Значит, не стареет — потому что одна сменяет другую.
Но зачем?» В памяти всплыла записка: «Не пугайте маму».
Я ещё не решила, к кому обратиться — как вдруг раздался звонок в дверь.
На пороге стояла девушка.
Точнее, молодая женщина.
Примерно тридцати лет.
Тоже в пальто, но коротком и современном.
И — тот самый платок с бордовой рамкой.
Только завязан иначе — не «старушечным узлом», а свободно, одним оборотом, как шарф.
Она держала в руках мой листок. — Вы — Оля? — спросила она. — Я Аня.
Вы нашли нашу записку.
И… кажется, нашу плёнку тоже. — Заходите, — предложила я. — У меня есть чай.
И вопросы.
Она улыбнулась и сразу сделала то, что делают люди, обременённые годами терпения: сняла обувь, аккуратно поставила носком к двери, повесила пальто на спинку стула, сложила платок и положила сверху.
В комнате воцарилась тишина.
Словно невидимый мотор тревоги выключили. — Я читала чат, — начала Аня. — Извините.
Ильяс позвонил.
Сказал, что лучше прийти сразу и всё рассказать.
Пока не придумали легенду.
Мы сидели с чайными кружками — моя, старомодная, с золотым кантом; её — белая, монохромная.
Удивительно, как у детской и взрослой вещи одинаково много смысла, если в доме происходит что-то важное. — Нина Ивановна — это моя тётя Надежда, — объяснила Аня. — А Людмила — её сестра.
Моя вторая тётя.
Они давно жили вместе.
Потом бабушке Галине стало хуже.
Деменция — это слово мы произносили тихо, словно «чума» в кино.
Мы надеялись: может, пройдёт.
Но не прошло.
Аня говорила спокойно, без жалоб.
Я заметила, как слова выстраиваются в правильном порядке, как люди, давно записавшиеся к врачу. — Бабушка быстро перестала различать, кто из них кто.
Но она всегда узнавалась по одному: по картинке.
В пальто.
В платке.
В узле.
В том, как открывается дверь и ставится чашка.
В жесте руки, поправляющей волосы.
Всё это — как рисунок на стене.
В детстве, ложась спать, ты гладишь глазами знакомый узор, потому что он обещает, что всё в порядке.
Я кивнула.
Мне хотелось записать каждое слово, но знала: запомню.
Такие истории запоминаются не разумом — а кожей. — Мы решили, — продолжила Аня, — что будем хранить этот рисунок.
