Я проживаю в доме № 17 ровно столько, сколько в моём паспорте значится «взрослая жизнь».
И столько же в нашем подъезде считается легендой соседка из Очакова, которая «не стареет».
Всегда та же лёгкая, почти подростковая походка.
То же верблюжье пальто для межсезонья.
И неизменный платок с бордовой каймой, завязанный узлом на левом плече.
А ключи на тесёмке издают шуршащий звук, когда она поднимается по лестнице, отказываясь от лифта «из принципа».
Каждую весну я ловила себя на мысли, что снова проверяю: вот опять.
Пальто — прежнее.
Платок — тот же.
Улыбка — такая же.
Будто кто-то заморозил время на площадке между третьим и четвёртым этажами.
В нашем чате ТСЖ это стало удобной шуткой.
Тамара С. (председатель): Сегодня видела Марину К. — хоть кто-то в доме не меняется!
Владимир с 21-й: Нужно выяснить, какой у неё крем.
Я: Спросите, тогда мы разделимся на две очереди — в аптеку и на спортплощадку.
Мы посмеялись.
И правда — в доме, где всё меняется, где дети растут, а объявления «Вынесем мусор!» появляются с разным почерком чаще, чем меняются лампочки в подъезде, привычка видеть кого-то постоянным успокаивает.
Пусть хотя бы кто-то остаётся неизменным.
А потом в нашем доме зашипела батарея.
Это случилось в конце ноября, когда воздух был сухим, словно серая ткань, а электричество бьёт в локоть от касания металлических предметов.
Батарея в общем коридоре между квартирами 41-й и 43-й вдруг зазвучала, словно старый чайник.
Я наклонилась, чтобы проверить, не протекает ли кран.
И из-за батареи выскользнул сложенный вчетверо листок бумаги.
Сверху он был покрыт пылью и немного ржавчиной.
Снизу — аккуратная надпись чужой рукой: «Если меня нет дома — звоните Ане. Не пугайте маму. 43/Каролино-Бугаз».
Дата в углу — пять лет назад.
Почерк — ровный, школьный, «как учат».
Я стояла с этим листком, словно с детской запиской из прошлого, не понимая, кому и зачем оставили её. «Не пугайте маму» — в подъезде, где давно уже никто не пугается, разве что тарифов.
Я сфотографировала записку и отправила в чат.
Я: Нашла у батареи листочек, фото прилагаю.
Кто такая Аня, кто-нибудь знает?
Тамара С.: У Марины К. детей никогда не было.
Владимир: Может, внучка племянницы?
Ильяс (дворник): Я знаю, кто это.
Лучше не писать здесь.
Я сейчас внизу.
Я взяла ключи и спустилась вниз.
Ильяс сидел у мусорных контейнеров на перевёрнутом ящике, куртка была застёгнута только на верхнюю пуговицу — у него всегда так, словно ветер дует прямо в грудь.
Он кивнул на скамейку. — Не здесь, — сказал он, — там тише.
У батарей всегда всё слышно.
Мы прошли через двор к домовой кладовой — бывшей колясочной.
Ильяс достал связку ключей и щёлкнул замком.
Внутри пахло старыми досками, краской и терпким ароматом, напоминавшим фотографический магазин моего детства. — Это нашёл ещё летом, — сказал он, вынимая из картонной коробки плоский конверт с чёрной полосой. — Плёнка.
В кладовой, за шкафом, она лежала.
На коробке значилось «43/Каролино-Бугаз».
Мне что, выбрасывать? «43/Каролино-Бугаз» — это их квартира.
Нина Ивановна, соседка из Очакова, жила в «Каролино-Бугаз», маленькой и угловой.
Плёнка в моих руках ощущалась чужой тайной. — Зачем вы мне это? — спросила я. — Потому что вы всё записываете, — ответил Ильяс. — И эту записку нашли вы.
Я видел, как.
А в чате об этом писать… там языки длиннее лестницы.
Я поднесла плёнку к окну с решёткой и прочитала карандашную надпись сбоку: «Кухня, 2008».
Рядом — «Кухня, 2015», «Кухня, 2020».
Несколько пленок, подписанных одинаково, по-домашнему. — Проявите, — попросил Ильяс. — Если не нужно — вернём обратно.
Он пожал плечами так, как делают люди, у которых свои тайны давно спрятаны под чайными пакетиками и запасными лампочками.
Я поблагодарила и направилась домой, ощущая, как внутри меня просыпается то самое журналистское чутьё из студенческих лет: вот-вот что-то откроется, но, пожалуй, лучше бы этого не случилось.
Пока я несла плёнки в ближайшую мастерскую, в голове крутилась наша лестница.
Мой первый переезд сюда — дешёвый коврик, коробки от техники, квартира ещё пахнет чужим мылом.
Очаков тогда был для меня всего лишь номером автобуса: всё проходило мимо, я не знала людей по именам, узнавая их по шагам и кашлям.
Нина Ивановна уже тогда была здесь.
Платок — бордовая рамка.
Пальто — верблюжье.
Она ставила на подоконник в пролёте маленькую баночку с водой и помещала туда ветку — иногда кустарник, иногда герань, иногда совершенно незнакомый лист.
Весной вместо баночки стоял стакан, зимой — керамическая чашка с трещиной.
Однажды она сказала мне: «Пейте воду маленькими глотками, если ругаетесь.
Так язык охлаждается».
Я запомнила это лучше, чем размеры своей квартиры.
Я передала плёнки мастеру.
Он сказал «день-два», но уже к вечеру позвонил: — Редкая удача.
Старая плёнка сохранилась хорошо.
Если хотите, забирайте сегодня.
