Он откашлялся и пробормотал: — Ладно, пойдёмте к столу.
Там хотят произнести тост.
И вышел. *** Вечер продолжался, но в атмосфере возникла некая тонкая перемена.
Гости по-прежнему смеялись, произносили тосты, восхищались квартирой и угощениями.
Ольга улыбалась, подливала чай, приносила десерт — и ощущала себя актрисой, забывшей слова, но продолжающей играть на сцене.
Злости не ощущалось.
Было нечто иное — тяжеловесное, глухое, напоминающее усталость, но глубже.
Разочарование, которое оседало на дне души, словно осадок в давно забытой чашке.
Тамара Сергеевна вернулась в гостиную и всё время, что оставался вечер, делала вид, что Ольги не существует.
Она смотрела сквозь неё, обращалась только к Дмитрию, а когда невестка предлагала добавку, отвечала в пустоту: «Спасибо, не нужно».
Под вечер, около десяти, гости начали расходиться.
Родители Ольги ушли первыми, обняв дочь и похвалив ужин.
За ними последовали друзья, благодарившие за чудесный вечер.
Когда в прихожей остались только свекровь и Марина, Ольга сделала последнюю попытку. — Тамара Сергеевна, — она старалась говорить ровным голосом. — Если хотите что-то взять с собой — давайте я упакую аккуратно.
Соберу, как положено.
Свекровь застёгивала пальто, не поднимая глаз. — Спасибо, не утруждайся. — Спасибо, не утруждайся. — Мама, пойдём уже, — нетерпеливо переминалась у двери Марина.
Потом обернулась к Ольге и улыбнулась: — Могла бы и не жадничать, знаешь.
Всё равно половина пропадёт.
Но это ваше дело, конечно. — Мама, пойдём уже, — нетерпеливо переминалась у двери Марина.
Затем снова посмотрела на Ольгу и усмехнулась: — Могла бы и не скупиться, знаешь.
Всё равно половина испортится.
Но это уж ваше решение.
Слово «жадничать» повисло в воздухе.
Ольга молча наблюдала, как дверь за ними закрылась.
Щёлкнул замок.
Шаги на лестнице затихли.
Она стояла в прихожей и размышляла о том, что проблема никогда не заключалась в еде.
Не в салате, не в канапе, не в контейнерах.
Суть была в том, как на неё смотрели — или вовсе игнорировали.
В том, что её дом, её труд, её попытки наладить отношения не значили для этих людей ничего.
Она была функцией: женой сына, источником ужина, объектом снисходительного презрения.
Её назвали жадной лишь потому, что она попросила не забирать еду с праздничного стола, пока гости ещё не насытились.
Это было почти смешно.
Почти. *** Дмитрий помогал гостям вызвать такси и вернулся, когда Ольга уже занималась уборкой на кухне.
Она молча складывала тарелки в раковину, перекладывала остатки еды в контейнеры — те самые, свои собственные, — и убирала их в холодильник.
Оливье почти не тронули.
Один из пирогов остался нетронутым.
Курица, которую она запекала до трёх часов ночи, была съедена лишь на треть. — Оля, — Дмитрий прислонился к дверному косяку. — Ты чего? — Убираю. — Понял.
Ты злишься?
Она остановилась.
Медленно повернулась к мужу. — А ты как думаешь?
Он пожал плечами.
Этот жест она уже видела — тогда, на кухне, когда он предпочёл не замечать происходящее. — Слушай, ну мама всегда такая.
Она экономная, ты же знаешь.
Не стоило так реагировать. — Слушай, ну мама всегда такая.
Она экономная, ты же знаешь.
Не надо было так реагировать. — Так реагировать? — Так реагировать? — Ну, устраивать сцену.
При гостях. — Ну, устраивать сцену.
При гостях.
Ольга почувствовала, как внутри что-то напряглось — тонкая струна, которая вот-вот порвётся. — Дмитрий.
Твоя мать и сестра брали еду с моего стола, пока гости ещё не доели.
На моём празднике.
В моём доме.
И я устроила сцену? — Я не говорю, что они правы.
Но можно было решить это потом, без скандала. — Скандала не было.
Я вежливо попросила их прекратить.
Вот именно.
