— Я уже записалась к юристу. На четверг, — так же ровно продолжила Марина Юрьевна. — Он расскажет, как всё оформлять и что кому положено. А сейчас забирай сумку.
— Ты меня что, выставляешь?
— Я сложила самое нужное. Рубашки, свитер, бритву. Лекарства — в боковом отделении, сверху, чтобы не искал. Шапку тоже положила, обещали мороз. Зарядное устройство там же.
В этот момент на комоде задребезжал его телефон. Экран вспыхнул, и на нём появилось: «Диана Риелтор», рядом — розовое сердечко. Они оба одновременно посмотрели на аппарат. Телефон продолжал вибрировать, медленно сдвигаясь по лакированной поверхности.
— Возьми трубку, — сказала Марина Юрьевна. — Скажи ей, что уже выезжаешь.
Андрей Сергеевич резко поднялся. Лицо у него налилось тёмной краской, пошло пятнами, пальцы заметно дрожали. Он схватил сумку, рванул молнию, будто хотел убедиться, что вещи действительно внутри, а потом внезапно швырнул её на пол.
— Ты ещё об этом пожалеешь! — заорал он. — Сама ко мне приползёшь, поняла? Одна останешься, старая, никому не нужная! Забыла, кто тебя всю жизнь кормил?
— Я тоже работала, Андрей.
— В своей библиотеке ты просиживала штаны!
— Я работала для нашей семьи.
Он осёкся. Стоял посреди комнаты, тяжело втягивая воздух, и в наступившей паузе слышно было только, как телефон снова начинает дрожать, умолкает и через несколько секунд принимается вибрировать опять.
— Ключи от квартиры оставь, — сказала она. — Второй комплект у Натальи.
Он сунул руку в карман, выдернул связку и бросил её на стол. Один ключ отскочил, звякнул о край и упал под стул. Марина Юрьевна даже не пошевелилась.
— Пожалеешь, Марина, — повторил он уже глуше, натягивая ту самую кроличью шапку. — Вот увидишь. Пожалеешь.
— Возможно, — ответила она. — Но только не сегодня.
Андрей Сергеевич подхватил сумку, рванул дверь и вышел. Марина Юрьевна осталась там же, где стояла. Она услышала, как хлопнула дверь на лестничную площадку, как вниз по ступенькам застучали тяжёлые, неровные шаги, как внизу глухо захлопнулась подъездная дверь.
Только тогда она подошла к входной двери и повернула замки. Сначала один. Потом второй. После этого потянула за ручку, проверяя.
И лишь убедившись, что дверь заперта, Марина Юрьевна опустилась на табуретку в прихожей. Тогда она заметила, что всё ещё сжимает в руке пустую чашку. Сжимает так крепко, что пальцы побелели.
Она медленно разжала ладонь и отнесла чашку в мойку.
Тишина, оставшаяся в квартире, оказалась вовсе не пустой. Она была густой, тяжёлой, будто ватное одеяло, которое легло на плечи. Марина Юрьевна вымыла его утреннюю чашку — синюю, с маленьким сколом на ободке. Вытерла полотенцем и, немного подумав, поставила на самую верхнюю полку, в дальний угол. Потом занялась остальной посудой. Её было немного, но она вдруг поймала себя на том, что моет каждую тарелку очень медленно, словно заново рассматривает знакомые вещи.
На кухне тикали часы. Кран молчал. Больше он, наверное, и не будет шуметь, подумала она. Потому что теперь некому его чинить. А значит, некому и ломать.
Как и обещала, позвонила Наталья.
— Мам, ну как ты?
— Нормально. Он ушёл.
— Что говорил?
— Много. Повторять не хочу.
— Мам, я сейчас приеду.
— Наташенька, не надо. Мне нужно немного побыть одной.
— А потом?
— Потом приедешь. На Новый год.
— Мам, я нашла статью в интернете. Хорошую. Про жизнь после развода и про то, как не винить себя. Хочешь, я тебе отправлю?
— Отправь, — сказала Марина Юрьевна. — Только я сейчас не читатель. Мне бы сначала поспать.
Этой ночью она легла посередине кровати, раскинув руки, как когда-то в детстве. Проснулась ровно в шесть, по привычке, и сразу поняла: рядом никто не храпит. Некоторое время она просто лежала, вслушиваясь в эту новую тишину. Потом поднялась и пошла ставить чайник.
В школу она отправилась обычной дорогой: газетный киоск, аптека, перекрёсток. В библиотеке пахло мандаринами — Анна принесла их из дома и разложила на подоконнике.
— Марина Юрьевна, вы сегодня будто помолодели, — заметила Анна. — Вы что, причёску поменяли?
— Нет. Просто выспалась.
— Ох, а я вечно не высыпаюсь. Свекровь приехала, дома ни минуты покоя. Конечно, у каждой семьи свои секреты, но жить рядом с этими секретами — отдельное испытание.
— Знаю, Анна, — тихо ответила Марина Юрьевна. — Очень хорошо знаю.
Развод в её возрасте оказался не трагедией с заламыванием рук, а делом почти канцелярским. Бумаги, заявления, копии документов, консультации. Юрист, молодой парень в очках, за час разложил ей всё по полочкам: как делится квартира, куда подавать иск, что можно сделать с претензией по вкладу. О двухстах пятидесяти шести тысячах гривен он сказал честно: вернуть эти деньги будет сложно. Снятие оформлено её собственноручной подписью, а доказать, на что именно они ушли, получится только через показания свидетелей. Марина Юрьевна подумала о Вадиме и решила пока его не трогать.
В РАГСе ей выдали бланк. Она заполнила его аккуратным, ровным почерком, каким много лет подписывала формуляры и школьные журналы. Дату рассмотрения назначили на середину марта.
Андрей Сергеевич начал писать почти сразу. Сначала приходили злые сообщения — с восклицательными знаками, обвинениями и словом «предательница». Потом пошли обиженные: как ему одиноко, как она жестоко поступила, как всё было несправедливо. Потом сообщения стали короткими и жалкими. «Марин, прости». «Марин, давай поговорим». «Марин, спина болит, лекарства закончились». Она читала их молча, не отвечала и удаляла по одному.
Последний раз он написал, что Диана оказалась совсем не такой, какой он её представлял. Подробностей не добавил. Марина Юрьевна и не стала спрашивать.
В декабре утром раздался звонок с незнакомого номера.
— Марина Юрьевна? Это Вадим. Потолки.
— Здравствуйте, Вадим.
— Не отвлекаю вас? Я вот подумал, надо позвонить. Узнать, как вы там. Жена говорит: позвони человеку, не тяни.
— Спасибо, что позвонили. У меня всё хорошо.
— А вы… ну… что-нибудь решили?
— Решила. Мужа я выставила.
На том конце несколько секунд было тихо.
— Ну… правильно, наверное, — неловко произнёс Вадим. — Я, знаете, тоже потом всю ночь думал. У меня самого жена, двое мальчишек. Мне сорок, я ещё, конечно, не всё в жизни видел, но такое лучше знать сразу.
— Вадим, а можно вас нанять? Только не для мужа. Для себя.
— В каком смысле?
— У меня на кухне потолок жёлтый. Соседи сверху лет пять назад залили, а ремонт всё откладывался. Натяжной потолок сможете сделать?
— Потолок? — Вадим вдруг коротко рассмеялся, будто с облегчением. — Да с радостью. Приеду, замерю.
Он пришёл в субботу. В ватной куртке, с ящиком инструментов и новой зелёной лазерной рулеткой. Долго ходил по кухне, смотрел на жёлтое пятно, постукивал костяшками пальцев по штукатурке.
— Основа старая, но держится крепко. Пятно закроем, ничего видно не будет. Обойдётся в пять тысяч шестьсот гривен.
— Это дорого?
— Для вас — почти по себестоимости.
— Не надо делать мне скидку из жалости.
— Это не жалость, — сказал он и смущённо почесал затылок. — Просто я вроде как вам должен. За ту фотографию.
— За фотографию я вам благодарна.
— Всё равно.
Работал он шесть часов, только один раз остановился на чай. Марина Юрьевна поставила перед ним тарелку с пирогом. Он ел стоя, прислонившись к подоконнику, и рассказывал про жену Светлану, которая обожает сериалы, про старшего сына, мечтающего о собаке, и про то, как прошлым летом они поехали в Затоку, а там почти все дни лил дождь. Она слушала, помешивала чай ложечкой и неожиданно поняла, что ей приятно слышать чужой голос на кухне. Просто приятно, что кто-то говорит.
К вечеру Вадим спустился со стремянки и отряхнул ладони.
— Ну вот. Посмотрите.
Марина Юрьевна подняла голову. Над ней была ровная белая плоскость — чистая, гладкая, как свежий снег. Светильники сидели на одной линии, аккуратно, будто выстроенные по команде. Ни жёлтого пятна, ни рваного края, ни старого острова сырости. Она долго смотрела вверх, а потом вдруг засмеялась. Сначала тихо, почти беззвучно, потом громче, держась рукой за край стола.
— Вы чего? — растерялся Вадим.
— Ничего, — сказала она, вытирая глаза. — Просто он такой ровный. Совсем ровный.
— Ну да. Я старался.
— Спасибо вам, Вадим. Правда.
Он ушёл, оставив на столе визитку с номером телефона. Марина Юрьевна дважды перечитала её, затем убрала в ящик, где лежали ключи, квитанции за отопление и счёт из ОСМД, который давно пора было оплатить.
«Женщина нашла в себе силы», — подумала она вдруг чужой газетной фразой и усмехнулась. Никаких особенных сил она в себе не находила. Она просто каждое утро вставала, а вечером заваривала чай.
Настоящая зима пришла только в феврале. До этого тянулись мокрые, серые, бесснежные недели, а потом в один день ударил мороз, повалил снег, и весь город с утра ходил, втянув головы в плечи. Ветер с реки гнал по проспекту позёмку, забирался под воротники и протяжно выл в проводах.
Марина Юрьевна возвращалась из школы поздно: был родительский вечер, пришлось задержаться. В сумке лежала стопка новых книг и половина батона. Она свернула во двор, кивнула соседке с маленькой собакой и подошла к подъезду. И остановилась.
У двери, повернувшись спиной к ветру, стоял Андрей Сергеевич.
Она не сразу его узнала — почти как тогда, возле «Солнечного берега». Он сильно похудел, щёки впали, воротник куртки был поднят, шапки на голове не было, а редкие волосы торчали на ветру в разные стороны. Куртка — та самая, старая синяя, с жёлтой полосой и нашивкой на груди. На левом локте виднелась заплатка ёлочкой.
— Марина, — сказал он. — Марин, здравствуй.
— Здравствуй.
— Я тебя уже часа два жду.
— Зачем?
Он переминался с ноги на ногу. Губы у него посинели от холода.
— Поговорить надо. Я… понимаешь… Я неправ был. Во многом неправ.
— Я слушаю.
— Она меня выгнала, — произнёс он и криво усмехнулся. — Диана. Три недели назад. Замок сменила, вещи мои в коридор выставила. Сказала, что деньги у меня закончились, и я ей теперь неинтересен. Представляешь? Я ей ванную сделал, смеситель поставил, потолок оплатил. Я ей, можно сказать, всю душу отдал.
— Душой ты там не расплачивался, — спокойно сказала Марина Юрьевна. — Ты платил наличными.
— Марина, ну не начинай. Я к тебе по-человечески пришёл.
— Где ты жил эти три недели?
— У Славика на диване. Две недели. Потом его жена сказала, что с неё хватит. Потом у брата в Яготине, но у него невестка, им самим тесно. Я вообще одну ночь на вокзале провёл. У меня спина, Марин, ты же знаешь. Давление. Таблетки закончились.
— Таблетки продаются в аптеке.
— Да знаю я. Просто… — Он провёл ладонью по лицу. — Марин, пусти меня. Хоть на неделю. Пока найду жильё. Я на диване посплю, в прихожей, где скажешь. Я всё верну, честное слово. Мне отпускные дадут, премию… Я за серьёзные дела возьмусь. Мы же тридцать один год вместе прожили.
— Тридцать один год вместе, — повторила она. — А четыре месяца ты жил с ней.
— Это была ошибка.
— Неплохая ошибка. Дорогая. Двести пятьдесят шесть тысяч гривен.
— Марин, ну ты же добрая. Ты всегда была добрая. Ты человека на улице не оставишь.
— Была.
Он замолчал. Ветер трепал его волосы, забирался под расстёгнутый воротник.
— Андрей, в марте ты придёшь в суд. Там и поговорим про квартиру. Я тебя не с этого света прогоняю. Я просто больше не держу тебя в своей жизни.
— Марина, ты же понимаешь, что мне идти некуда.
— У тебя есть Славик. Есть брат. Есть вокзал.
— Я не к вокзалу пришёл. Я к тебе пришёл.
— Понимаю. Поэтому и отвечаю прямо. Ты пришёл ко мне переночевать, а не просить прощения. Прощение иначе выглядит. Оно не требует пирога и тёплой постели. Ты об этом никогда не думал.
— А ты думала?
— Думала. Все эти месяцы только этим и занималась. С того дня, как узнала правду, так и думала. Я уже не злюсь на тебя, Андрей. Злости во мне не осталось. Но чужой мужчина в моём доме мне не нужен.
Он смотрел на неё, и в его покрасневших, слезящихся от ветра глазах не было ни прежней злобы, ни упрёка. Только усталость — такая же тяжёлая, как когда-то была у неё самой.
— Как ты живёшь? — спросил он вдруг совсем тихо.
— Живу. Работаю. Наталья на Новый год приезжала. Потолок на кухне сделала. Вечерами смотрю на него и радуюсь, какой он ровный. И думаю, как недорого я от тебя отделалась.
— Недорого? — Он дёрнул головой. — Ты шутишь?
— Нет. Пять тысяч шестьсот гривен за потолок. А всё остальное ты сам по дороге раздал.
Она достала из сумки перчатки, надела их, поправила шарф. На верхушке тополя за спиной Андрея Сергеевича каркнула ворона, сорвалась с ветки и унесла за собой несколько хлопьев снега.
— Мне пора, — сказала Марина Юрьевна. — У меня суп на плите, да и батон замёрзнет.
— Марин, ну хотя бы чаю? В подъезде, возле батареи? Я не буду заходить в квартиру, просто согреюсь…
— Купи шапку.
— Что?
— Шапку купи. Сегодня ветер с реки. Уши отморозишь.
Она набрала код домофона. Замок щёлкнул, дверь открылась, и из подъезда потянуло тёплым воздухом — пылью, варёной картошкой и влажной половой тряпкой. Обычное подъездное тепло, положенное каждому жильцу по квитанции. Марина Юрьевна шагнула внутрь и придержала дверь на пружине, пока не убедилась, что сумка не зацепилась за косяк.
— Марина! — крикнул Андрей Сергеевич ей вслед. — Марин, там мои носки серые, в полоску, на батарее остались, ты бы хоть…
Дверь закрылась. Замок коротко щёлкнул.