— Вы только что прислали мне фотографию.
Марина Юрьевна произнесла это спокойно, почти бесцветно — таким тоном в школьной библиотеке обычно сообщают ученику, что он уже две недели как просрочил книгу. Мобильный она сжимала двумя ладонями, будто это была чашка с кипятком.
— Ой, — растерянно отозвался мужской голос. — Ой, женщина, простите, ради бога, старого дурака. Не вам отправил. У меня в телефоне две Марины: одна Павловна с Садовой, ей я потолок должен был показать на согласование, а ушло вам. Удалите, ладно? Я и у себя всё сейчас сотру.
— У себя не удаляйте.
— Почему это?
— Потому что я вас прошу. Вы Вадим?
— Вадим. Натяжными потолками занимаюсь, уже лет десять. Вы только не подумайте ничего такого, я не пристаю. У меня жена, двое пацанов.
— Я ничего такого и не думаю. Мне пятьдесят шесть, Вадим, я работаю в школьной библиотеке. Скажите мне вот что: где сделан этот снимок?
В трубке что-то зашуршало. Было слышно его дыхание и глухие звуки, будто он передвигал тяжёлую лестницу или ящик с инструментами.
— Да квартира это. Новостройка на Заречной, жилой комплекс «Солнечный берег». На прошлой неделе там закончил объект. А вам зачем?
— На подоконнике там лежит вещь моего мужа.
Вадим замолчал. А когда снова заговорил, голос у него сделался осторожным, словно он обращался к человеку, который стоит слишком близко к краю платформы.
— Женщина, я правда ничего не знаю. Сделал работу, получил деньги и ушёл. Мало ли, может, просто похожая штука.
— Может быть. Завтра я сама вам позвоню, когда вы сможете поговорить. Хорошо?
— Хорошо. Только вы там, пожалуйста, ничего не натворите. Я же по дурости отправил.
— Я ничего не стану делать, Вадим. Я буду смотреть.
Она нажала на красную кнопку и положила телефон на кухонную клеёнку экраном вниз.
Сообщение пришло без двадцати девять. Марина Юрьевна в тот момент домывала сковородку после сырников, которые жарила только для себя: Андрей Сергеевич ещё днём позвонил и сообщил, что у него срочный выезд. Поломка на подстанции в Яготине, это сто двадцать километров дороги, придётся ночевать в дежурном помещении, так что, мол, не жди, Мариночка, закрой дверь на оба замка.
Телефон негромко пискнул на подоконнике. Номер был незнакомый, подпись высветилась: «Вадим потолки». И под ней — фотография, без пояснений, без приветствия.
Она вытерла мокрые руки о полотенце и поначалу даже не поняла, на что смотрит. Светлая пустая комната, над ней — белый блестящий потолок, ровный, гладкий, с аккуратными точками встроенных светильников. Сначала Марина Юрьевна решила, что человек ошибся и хотел похвастаться кому-то проделанной работой. Она уже собиралась написать, что сообщение попало не туда, но пальцы сами раздвинули изображение, увеличивая нижнюю часть кадра.
На подоконнике, рядом с баллоном монтажной пены и рулоном плёнки, лежал дальномер. Жёлтый корпус, ручка перемотана серой изолентой. Эту изоленту Андрей Сергеевич наматывал сам ещё в шестнадцатом году, после того как уронил прибор со стремянки и расколол пластик. А сбоку, чуть выше витка, если знать, куда смотреть, виднелась гравировка: «А. С. К. от бригады. 2012». Подарок на его пятидесятилетие. Марина Юрьевна тогда сама разыскивала мастера-гравёра на рынке, сама сбивала цену и сама несла коробку домой в сумке, прижимая её к боку, чтобы не помялась упаковка.
Правее, возле двери, на стене висела ключница. Маленький деревянный домик с двумя крючками. На одном из них — связка ключей, а на связке брелок в виде шестерёнки. Этот домик Андрей Сергеевич выпилил своими руками и повесил в гараже. В апреле он пришёл домой злой и сказал, что ключница пропала вместе с ключами: наверное, кто-то из гаражного кооператива случайно прихватил. Два вечера ругал соседей, потом вырезал новую и повесил на прежнее место.
А на спинке стула была наброшена куртка. Синяя, с жёлтой полосой и нашивкой городских сетей. На левом локте — заплата, пришитая швом «ёлочка». Марина Юрьевна пришивала её в феврале под настольной лампой и ещё подумала тогда, что нитки взяла темнее, чем надо.
Она опустилась на стул. Ноги сделали это раньше, чем она успела решить. Позвонила незнакомому Вадиму только через пятнадцать минут, когда в ушах перестало гудеть. Потом и состоялся тот самый разговор.
Теперь она опять вымыла сковородку, хотя та уже была чистая. После этого протёрла плиту, хотя вытирала её час назад. Затем села за стол и стала разглядывать потолок своей кухни. Над мойкой растекалось жёлтое пятно с неровными краями, похожее на остров из школьного атласа. Соседи сверху залили их позапрошлой зимой. Андрей Сергеевич обещал перекрасить потолок сначала весной, потом летом, потом осенью. Но у него всегда находились дела поважнее. Он ремонтировал краны всему городу.
Именно так о нём и говорили. Родственники, соседи, даже участковая врач в поликлинике, которой он однажды заменил замок. Андрей Сергеевич — золотые руки, держись за такого, Маринка. Сестра Клавдия на каждом семейном застолье поднимала стакан с морсом и со вздохом жаловалась, что её собственный муж и гвоздя в стену забить не способен, а этот уже тридцать один год при жене — и ни разу за чужой юбкой, ни разу. Марина Юрьевна обычно улыбалась и подливала чай. А внутри у неё в такие минуты сидело что-то маленькое, твёрдое, как вишнёвая косточка. Она никогда не пыталась рассмотреть это поближе.
После пятидесяти, думала она, семейная жизнь превращается в пространство, где всё главное уже сказано. Даже удобно, что не нужно каждый день придумывать разговор. Он приходит — она ставит на стол суп. Он включает новости — она берёт вязание. Он замечает, что чай у неё остывает, она отвечает: пусть остывает.
Примерно год назад Андрей Сергеевич начал класть телефон экраном вниз. Полгода назад стал выходить в коридор, когда ему звонили, и прикрывать трубку ладонью. Марина Юрьевна объясняла себе это работой. Аварийная служба, срочные вызовы, люди звонят и ночью, когда где-то оборвало провода или выбило линию. Она раз за разом придумывала объяснения, и они получались гладкими, обточенными, как речная галька.
Она поднялась, прошла в прихожую и открыла шкаф. На верхней полке стоял его ящик с инструментами. Рядом лежал футляр от дальномера. Пустой. Крышка была немного приоткрыта, внутри — углубление по форме прибора, выстланное серым поролоном. Марина Юрьевна смотрела на этот футляр так, как смотрят на порог чужого дома, куда тебя никто не звал.
Потом она закрыла шкаф и легла в кровать, так и не выключив свет. Часы на комоде мерно отстукивали своё. Ночью ей почудилось, будто в замке скрипнул ключ. Она приподнялась на локте и долго вслушивалась в пустой подъезд.
Утром Марина Юрьевна надела кофту, собрала волосы и пошла в школу — как ходила туда последние двадцать три года. Дорога занимала двенадцать минут, если не останавливаться возле газетного ларька. Сегодня она остановилась, купила газету, которую вовсе не собиралась читать, а потом обнаружила, что заплатила за неё два раза.
В библиотеке пахло книжной пылью и мандариновой кожурой. Анна, помощница на полставки, уже перебирала стопку возвращённых учебников и ворчала на седьмой «Б», который опять сдал книги с рисунками на полях.
— Марина Юрьевна, а вы кофту сегодня специально наизнанку надели? — спросила Анна, даже головы не подняв.
Марина Юрьевна посмотрела вниз. Швы торчали наружу, ярлычок неприятно царапал шею.
— Торопилась.
— Вы никогда не торопитесь. Вы у нас точнее часов.
— Часы тоже иногда отстают.
Она ушла в подсобку, вывернула кофту как надо и постояла среди коробок с новыми учебниками. Потом пришла девочка из пятого класса: потеряла «Тимура и его команду» и разревелась. Марина Юрьевна занесла долг в карточку и сказала, что книга обязательно найдётся, потому что книги почти всегда находятся, если заглянуть под кровать. Девочка кивнула и ушла, а Марина Юрьевна ещё долго вертела в пальцах библиотечный штамп, не в силах вспомнить, в какую графу его поставить.
К большой перемене телефон зазвонил у неё в кармане.
— Марина Юрьевна? Это Вадим, потолки. Я обещал перезвонить.
— Слушаю вас.
— Вы сейчас можете говорить?
— Сейчас могу.
Она заперлась в подсобке и присела на стопку учебников по географии.
— Я всю ночь не спал, — сказал Вадим. — Жена говорит: крутишься, как курица на вертеле. Ладно. Расскажу как было, а дальше уж вы сами решайте. Квартира на четырнадцатом этаже, однокомнатная, но просторная: кухня объединена с комнатой. Заказчица — Диана. Молодая, лет тридцать, худенькая, в белой куртке. Риелтор, всё время ключи на пальце вертела. Договор я подписывал с ней.
— А мужчина?
— Мужчина там жил. Ну или почти жил. Видный такой, под шестьдесят, в клетчатом халате. Варил кофе в турке на маленькой плитке, мне ни разу не предложил. И придирчивый, знаете, до невозможности. Я потолок монтирую, а он стоит рядом и над душой висит. Говорит: ты мне не просто сделай, ты выведи его в ноль. Лазером три раза перемерял. Я ему объясняю: допуск два миллиметра, это нормально. А он: мне нужен ноль.
Марина Юрьевна закрыла глаза. Так говорил Андрей Сергеевич. Не «сделай», а именно «выведи». Когда крепил полки, когда навешивал дверцу кухонного шкафа, когда учил дочь ездить на велосипеде. Ровно, Наташа, держи руль ровно.
— Как она его называла?
— Кто, Диана? — Вадим запнулся. — Андрюшей. Один раз, кажется, Андрюнь. А я его звал Сергеичем, он сам так представился.
— На руках у него что-нибудь было?
— На левой руке шрам. На большом пальце, белый, поперёк ногтя.
— Дверца гаража, — произнесла она. — Ему тогда тридцать было. Я сама мазала йодом и бинтом заматывала.
Вадим тяжело вздохнул, словно это он лежал сейчас под тем глянцевым потолком.
— Марина Юрьевна, я вчера сразу не сказал, потому что не хотел лезть. Но он при мне звонил. На балконе стоял, а балкон был открыт, я всё слышал. Сказал в трубку: Мариночка, я на вызове, ночую там, не жди. Так ласково сказал. А потом зашёл на кухню и Диане подмигнул. Если честно, я ещё тогда подумал: нехорошо это. Но у меня работа, а не совесть напрокат.
Марина Юрьевна молчала. За стеной шумела перемена: кто-то несся по коридору, кто-то кричал про мяч.
— Расплачивался он наличными, — уже тише добавил Вадим. — Из конверта, толстого, как кирпич. И ванную у них одновременно делали: сантехник ставил смеситель, серебристый такой, коробка «Ручей», стоит почти как мой телевизор. Сергеич потом сам его ещё подтягивал ключом. Руки у мужика, что тут скажешь, золотые.
— Да, — ответила она. — Золотые.
— Вы простите меня, ладно? Я у них четыре дня работал. Даже жене своей не рассказывал.
— Вы ничего плохого не сделали. Просто отправили фотографию не на тот номер. Такое случается.
— Может, вам ещё снимки переслать? Я в телефоне нашёл. Там и стол попал, и дверь видно.
— Пришлите, — сказала Марина Юрьевна. — Всё, что есть.
Она завершила звонок и ещё долго сидела на стопке учебников по географии. Потом поднялась, одёрнула юбку и вышла в зал. Анна посмотрела на неё с беспокойством.
— Марина Юрьевна, вы совсем белая. Может, давление?
— Возможно.
— Идите домой. Я сама закрою.
— Нет. Сейчас четвёртый «А» придёт за сказками.
Четвёртый «А» действительно пришёл — шумный, пахнущий булочками и мокрыми куртками. Марина Юрьевна выдавала им книги одну за другой, каждому говорила что-нибудь доброе, и руки у неё почти не дрожали. Только мальчику с веснушками она дважды выдала «Волшебника Изумрудного города» и заметила ошибку уже тогда, когда он был у дверей.
Вечером позвонила Наталья. Марина Юрьевна сидела на кухне с чашкой давно остывшего чая и смотрела на жёлтое пятно над мойкой.
— Мам, привет. Ты чего такая тихая?
— Устала. Тебе показалось.
— Мне не показалось. Когда ты устаёшь, начинаешь говорить с паузами, будто диктор по радио. Папа где? Я ему полдня звоню, а он не отвечает.
— Он на срочном вызове. В Яготине подстанция. Ночует в дежурке.
— Опять? Это уже второй раз за месяц.
— Зимой у них всегда работы больше.
— Мам, сейчас ноябрь.
— Значит, осенью тоже.
Наталья помолчала. Ей было двадцать девять, она работала бухгалтером в областном центре, снимала однокомнатную квартиру с видом на трамвайное кольцо и говорила, что жизнь у неё такая же, как у всех: дорогая.
— Мам, я не хочу тебя мучить, но ты странная. Что-то произошло?
— Ничего не произошло. Лучше расскажи о себе. Как вы там с этим твоим Андреем? Он тебя хоть кормит?
— Кормит, мам. Он борщ научился варить. Слушай, мы с ним про квартиру разговаривали. Есть студия в новом доме, первый взнос — сто двадцать тысяч гривен. Мы примерно половину соберём. Я думала, может, папа с дивидендов поможет? Он же говорил, что к Новому году будут.
Марина Юрьевна сделала глоток холодного чая — просто чтобы занять чем-то рот.
— Про дивиденды я у папы спрошу.
— Мам, он же говорил, что вклад надёжный. Что на заводе программа для своих, четырнадцать процентов.
— Он много чего говорил.
— Ты какая-то колючая.
— Просто устала, Наташенька. Приезжай в субботу. Я пирогов с капустой напеку.
— Приеду. Целую тебя.
— И я тебя.
Она положила телефон на стол и вдруг заметила: чашку держит обеими руками, почти у самого подбородка.