В проеме появилась бледная физиономия Людмилы Петровны.
Она осознала, что ее безупречный замысел развалился, словно карточный домик. — Виктор, сынок… — с жалобой произнесла она, цепляясь за дверной косяк. — Позволь мне всё объяснить.
Это не то, что ты себе вообразил… Тамара скрестила руки на груди и устремила взгляд на мужа, ожидая его реакции.
Это был решающий момент.
Точка невозврата.
В руках Виктора дрожал лист бумаги с синими печатями.
В повисшей в квартире тишине раздавалось лишь тиканье старинных настенных часов с маятником, которые Людмила Петровна привезла «для уюта».
Сейчас этот звук отсчитывал последние мгновения ее полного контроля над сыном. — Виктор, мой мальчик, — голос свекрови лился сладкой патокой, но в ее глазах плескалась паника загнанной в угол хищницы.
Она сделала шаг в гостиную, нервно теребя пояс своего бордового халата. — Ты всё неправильно понял.
Это… это была вынужденная мера.
Квартира нуждается в ремонте, трубы старые, а у меня одна пенсия!
Я просто хотела накопить денег, чтобы не стать вам обузой.
Я ведь для вас старалась!
Виктор медленно поднял на нее глаза.
В них не было привычного сыновнего подчинения, лишь зияющая пустота человека, у которого только что выбили почву из-под ног. — Для нас? — хрипло переспросил он. — Ты сдала квартиру за сутки до нашей годовщины.
Ты взяла плату за полгода вперед.
Ты пришла в мой дом, жалуясь на холодные батареи, заставила Тамару чувствовать себя чудовищем, потому что она не хотела пускать тебя к нам… И всё это время ты просто играла роль? — Виктор, тебе нельзя так волноваться! — Людмила Петровна привычным жестом схватилась за сердце и оперлась плечом о дверной косяк. — Ох, в груди колет… Воздуха!
Дай корвалол!
Это она, — свекровь указала дрожащим пальцем на Тамару. — Она наняла сыщиков!
Она разрушает нашу семью!
Она рылась в моих вещах! — Это ты рылась в вещах моей жены, мама, — ледяным тоном прервала ее Виктор.
Он не бросился к аптечке.
Он даже не сдвинулся с места.
Впервые в жизни этот дешевый театральный прием не подействовал. — Тамара держала документы в запертом ящике.
Ты целенаправленно искала компромат, чтобы обвинить ее.
Людмила Петровна замялась.
Рука, прижатая к сердцу, безвольно опустилась.
Она осознала, что маска сорвана окончательно и бесповоротно. — Да, искала! — вдруг визгливо выкрикнула она, отбросив остатки притворства.
Лицо покрылось красными пятнами. — Потому что она тебе не пара!
Пустышка!
Пять лет живете вместе, а ради чего?
Я хотела открыть тебе глаза!
Я мать, я имею право знать, что происходит в семье моего единственного сына!
Она истощает тебя, она… — Хватит. — Слово прозвучало тихо, но с такой силой, что свекровь замолчала на полуслове.
Виктор аккуратно положил фотографии и договор на стол.
Он выпрямился, словно сбросив невидимый, но невероятно тяжелый груз, который носил долгие годы. — Собирай вещи, мама, — произнес он безэмоциональным, чужим голосом. — Тамара была права.
Я вызову такси и сниму тебе номер в приличной гостинице на месяц.
Этого времени тебе хватит, чтобы расторгнуть договор с жильцами или найти съемное жилье на полученные деньги. — Ты… ты выгоняешь родную мать? — Людмила Петровна задохнулась от искреннего возмущения.
Слёзы бессильной злобы потекли по ее щекам. — Ради этой… — Я защищаю свою жену.
И наш дом.
У тебя есть час.
Тамара всё это время молча стояла, прислонившись спиной к холодной стене прихожей.
Она чувствовала, как бешено бьется сердце, и старалась глубоко дышать, вспоминая советы врача. «Никаких стрессов.
Ради малыша».
Она наблюдала, как рушится империя Людмилы Петровны, и не испытывала ни радости, ни торжества.
Лишь бесконечную, изматывающую усталость.
Сборы затянулись и проходили шумно.
Свекровь швыряла вещи в чемодан, громко причитая о неблагодарности, о загубленной молодости и о том, что ее ноги больше не будут в этом проклятом доме.
Виктор молча стоял в коридоре, скрестив руки на груди, и ждал.
Он не помогал застегивать молнии, не пытался утешить.
Рубикон был перейден.
Когда за Людмилой Петровной наконец закрылась входная дверь и затих шум отъезжающего лифта, в квартире воцарилась звенящая, ватная тишина.
Воздух всё ещё пах её тяжёлыми духами и корвалолом, но казалось, что дышать стало легче.
Виктор медленно повернулся к Тамаре.
В тусклом свете бра он выглядел постаревшим на десять лет.
Плечи были опущены, в глазах горела жгучая боль и стыд. — Аля… — он сделал неуверенный шаг к ней, словно боясь, что она оттолкнет его. — Господи, прости меня.
Прости за всё.
За то, что не верил.
За то, что позволял ей так с тобой обращаться.
За то, что был слепым идиотом все эти пять лет.
Он опустился перед ней на колени, прямо на жесткий паркет, и уткнулся лицом в ее ладони.
Плечи его дрожали от беззвучных рыданий.
Это был момент полного раскаяния — миг, когда мальчик окончательно умер, уступив место мужчине.
Тамара смотрела на темную макушку мужа.
Вся ее обида, вся ледяная броня, которую она тщательно возводила последние дни, начала таять, смываемая его слезами.
Она мягко освободила одну руку и зарылась пальцами в его волосы. — Встань, Виктор, — тихо сказала она. — Пожалуйста, встань.
Тебе не нужно стоять на коленях.
Он послушно поднялся, не сводя с нее покрасневших, полных мольбы глаз. — Ты уедешь? — спросил он с отчаянием обреченного. — После всего… ты подашь на развод?
Я пойму, Аля.
Я всё пойму.
Я не заслужил тебя.
Тамара покачала головой.
На губах впервые за эти долгие, мучительные дни появилась легкая, светлая улыбка. — Нет, Виктор.
Я никуда не уйду.
И развода не будет. — Она глубоко вздохнула, ощущая, как в душе разливается долгожданное тепло. — Помнишь, твоя мама сказала, что в нашем доме слишком пусто?
Что здесь некому будет подать стакан воды?
Виктор болезненно поморщился при упоминании матери. — Забудь её слова.
Это яд.
Нам никто не нужен, у нас есть друг друга… — Нет, она была права, — мягко возразила Тамара.
Она взяла его большую дрожащую руку и медленно приложила к своему животу, скрытому под мягкой шерстяной тканью платья. — В этом доме действительно не хватает третьего человека.
Виктор застыл.
Его глаза расширились, дыхание перехватило.
Он посмотрел на руку, лежащую на талии жены, затем перевёл ошеломленный взгляд на её лицо.
В его глазах читались шок, неверие и робкая, безумная надежда. — Аля? — выдохнул он так тихо, словно боялся спугнуть чудо. — Ты… ты хочешь сказать?..
Но врачи же говорили… — Врачи иногда ошибаются, родной, — по щеке Тамары скатилась единственная слеза, но это была слеза чистого, безграничного счастья. — Пять недель.
Я узнала сегодня утром.
У нас будет ребёнок, Виктор.
Комната поплыла перед глазами.
Виктор осторожно, словно она была изготовлена из тончайшего богемского стекла, обнял жену, уткнувшись лицом в её плечо.
Он плакал и смеялся одновременно, шепча слова любви, благодарности и клятвы, что теперь всё изменится.
Что он защитит их от всего мира.
За окнами, над старыми крышами Одессы, наступала ночь.
Злой, колючий снег сменился мелким, почти весенним дождём, смывающим грязь и серые потёки с окон.
В их огромной, некогда холодной квартире больше не пахло ни хризантемами, ни корвалолом.
Здесь витал аромат фрезий, надежды и новой жизни.
Лёд в фарфоровой чашке наконец растаял, уступив место настоящей, живой весне, которую они выстрадали и заслужили.
