Над Одессой застыл сумрак, напоминающий разбавленные чернила.
Тамара стояла у окна, наблюдая, как редкие снежинки тают на стекле, оставляя некрасивые следы.
В отражении она увидела накрытый стол: тяжелая льняная скатерть, старинный сервиз с изящными синими цветами и вазу с хризантемами, источающими холодный и слегка кладбищенский аромат.
Сегодня отмечался их юбилей.
Пять лет со дня свадьбы. «Деревянная свадьба», — подумала Тамара с горькой улыбкой.
Символично.
За эти пять лет она научилась быть как дерево: крепкой снаружи и неподвижной внутри, пока жизнь медленно сдирала с неё кору.
Щелкнул замок.
Тамара вздрогнула. — Аля, я дома! — бодро прозвучал голос Виктора, но в нем сквозила та самая виноватая нотка, которую она уже умела безошибочно распознавать. — И я не один.
Тамара закрыла глаза на мгновение.
Сердце предательски сжалось.
Она обернулась и увидела мужа, нагруженного пакетами, а за его спиной — фигуру в строгом сером пальто с воротником из чернобурки.
Людмила Петровна.
Женщина, способная заполнить собой всё пространство, даже не произнося ни слова.
Она вошла в прихожую, и запах её тяжелых, пудровых духов сразу вытеснил аромат хризантем. — Здравствуй, Тамара, — сухими губами коснулась щёки невестки Людмила Петровна. — Вижу, ты опять похудела.
Тени под глазами… Виктор, ты совсем не заботишься о жене.
Она у тебя прозрачная, как этот твой чешский хрусталь. — Мама решила сделать нам сюрприз, — быстро заговорил Виктор, стараясь не смотреть на Тамару. — Представляешь, в её доме начался капитальный ремонт.
Срезали батареи, лифт отключили… Как я мог оставить её там, в холоде?
Тамара почувствовала, как по спине пробежал холод, не связанный с погодой. — Конечно, — тихо сказала она, натягивая привычную улыбку. — Проходите к столу.
Мы как раз собирались отмечать.
Ужин превратился в изощрённую пытку.
Людмила Петровна заняла место во главе стола — то, которое Тамара всегда оставляла за собой как хозяйка дома.
Она медленно мешала чай, а звон ложечки о край чашки казался Тамаре звуком набата. — Пять лет, — вздохнула свекровь, внимательно разглядывая Тамару поверх очков. — Срок немалый.
Помню, в наши времена за пять лет уже по двое детей бегали по лавкам.
А вы всё для себя живёте… В этой большой квартире так пусто, Тамара.
Вы не замечаете?
Виктор покашлял. — Мам, мы же это уже обсуждали.
Работа, ипотека… — Работа не заменит стакана воды в старости, сынок.
Хотя, — она оглядела гостиную, — в этой квартире и стакан воды подать будет некому, если так и дальше.
Тамара, дорогая, ты опять пересолила мясо.
Виктор всегда любил мягкую телятину, а это… это подошва, прости за откровенность.
Тамара так сильно сжала салфетку под столом, что костяшки пальцев побелели.
Она вспомнила, как три часа выбирала этот кусок мяса, как мариновала его в травах, мечтая о тихом вечере при свечах.
О том, как расскажет Виктору, что, возможно, их «пустая квартира» скоро перестанет быть такой тихой.
Но слова застряли в горле.
При Людмиле Петровне любые откровения казались вульгарными и неуместными. — Я помогу тебе с вещами, мам, — встал Виктор, пытаясь разрядить тяжёлое молчание. — Я постелил тебе в кабинете. — В кабинете? — удивлённо подняла бровь Людмила Петровна. — Но там такой сквозняк из окна.
И диван… мой остеохондроз не вынесет этого дивана, Виктор.
Внутри Тамары что-то лопнуло.
Тонкая струна, которая держала всё равновесие, порвалась тихо, но отчётливо. — Людмила Петровна, — голос Тамары был тихим, но необычайно ровным. — На какой срок вы собираетесь остаться у нас?
Свекровь медленно повернула голову.
В её взгляде не было злобы, лишь ледяное превосходство женщины, которая знает: она здесь — навсегда. — Дорогая, пока ремонт не закончится.
Ты же знаешь наших строителей.
Это может занять месяцы.
А может, — она сделала паузу, — я пойму, что в моём возрасте жить одной опасно.
Правда ведь, Виктор?
Ты же не выставишь мать на улицу, когда ей станет плохо с сердцем?
Виктор застыл в дверях.
Он смотрел на мать, затем на жену.
В его глазах читалась мольба: «Пожалуйста, Аля, просто молчи.
Потерпи.
Она же мама».
Но Тамара больше не хотела мириться.
Она смотрела на Людмилу Петровну и видела не пожилую женщину, а искусного кукловода, который за пять лет почти превратил их брак в красивую, но безжизненную постановку. — Я понимаю, что это твоя мама, Виктор, — сказала Тамара, поднимаясь из-за стола. — Но жить с нами она не будет.
Тишина, воцарившаяся в комнате, была настолько густой, что казалось, её можно потрогать руками.
Людмила Петровна медленно отложила чашку.
На фарфоре остался след от помады — словно кровавый мазок. — Что ты сказала? — переспросил Виктор, не веря своим ушам. — Ты всё услышал.
Завтра я помогу Людмиле Петровне найти лучший отель в городе.
Или снимем ей квартиру в соседнем доме.
Любые расходы беру на себя, — Тамара посмотрела свекрови прямо в глаза. — Но в этом доме, в нашей спальне и на нашей кухне я больше не потерплю третьего человека.
Даже если этот человек — твоя мать.
Людмила Петровна прижала руку к груди. — Виктор… мне кажется, мне плохо.
Воздуха… мне не хватает воздуха.
Виктор бросился к матери, подхватывая её под локоть.
Он посмотрел на Тамару с таким гневом и разочарованием, какого она раньше не видела. — Как ты можешь?
В такой день! — выкрикнул он. — Ты видишь, в каком она состоянии?
Она твоя семья! — Семья — это мы с тобой, Виктор, — спокойно ответила Тамара. — А это — вмешательство.
Выбирай.
Она повернулась и вышла из комнаты, оставив их вдвоём.
Зайдя в спальню, Тамара не включила свет.
Сев на край кровати, она слушала, как в гостиной суетится муж, как гремит аптечка, как Людмила Петровна стонет — слишком театрально, слишком вовремя.
Тамара знала: завтра начинается настоящая битва.
И в этой борьбе у неё не было союзников.
Лишь холодная решимость и старое кольцо на пальце, которое вдруг стало невыносимо тяжёлым.
Утро началось с резкого, аптечного аромата корвалола.
Он проникал сквозь щель под дверью спальни, впитывался в тяжёлые портьеры и, казалось, оседал даже на коже.
Тамара открыла глаза.
Серое одесское небо за окном не сулило ни солнца, ни надежды — только долгий, промозглый день.
Она почти не сомкнула глаз всю ночь.
Слушала, как за стеной шаркают шаги Виктора, как льётся вода в ванной, как тихо, с надрывом вздыхает Людмила Петровна.
Это был спектакль одного актёра, разыгранный для единственного зрителя — её мужа.
И Виктор, к горечи Тамары, смотрел на него с первого ряда, забыв обо всём.
Тамара откинула одеяло.
Постель рядом с ней осталась нетронутой.
Взглянув в зеркало шкафа-купе, она увидела бледное лицо с тенями под глазами, в которых застывала упрямая решимость.
Вчерашняя слабость исчезла.
Пришло время отстаивать свою территорию.
Надев шелковый халат — подарок Виктора на прошлый Новый год, который теперь казался насмешкой, — она вышла в коридор.
В гостиной царил полумрак.
На диване, закутанный в колючий шерстяной плед, спал Виктор.
Его лицо было исхудалым, между бровей лежала глубокая морщина.
Тамара почувствовала укол вины, но сразу подавила его.
Нет.
Она не собиралась играть по правилам свекрови.
Из кухни доносились тихие звуки.
Звон посуды.
Шипение масла на сковороде.
