— Подай-ка горчицу, будь добра. Мясо сегодня у тебя вышло каким-то безвкусным, даже жевать неинтересно.
Фраза прозвучала на всю комнату — громко, уверенно, с той ленивой покровительственной хрипотцой, которую хозяин квартиры обычно доставал в минуты, когда особенно хотел блеснуть перед публикой. За широким овальным столом, застеленным белоснежной накрахмаленной скатертью, на мгновение воцарилось неловкое молчание. Где-то тонко звякнула серебряная вилка, задевшая край фарфоровой тарелки.
Марина, сидевшая напротив, без единого слова взяла маленькую хрустальную баночку и протянула ее мужу. Лицо ее оставалось спокойным, почти неподвижным, но внутри, под ребрами, привычно сжался тугой, обжигающий комок злости. Эту буженину она начала готовить еще накануне: долго держала мясо в маринаде, подбирала специи, запекала в рукаве и несколько раз проверяла температуру, стараясь, чтобы блюдо пришлось по вкусу Сергею и его родне.
Гостей было немного, но компания собралась плотная. Повод вроде бы не называли вслух, однако все понимали: отмечали пятнадцать лет с тех пор, как они переехали в эту большую четырехкомнатную квартиру. Ремонт в ней, к слову, Марина когда-то тащила почти на себе — от выбора плитки до споров с рабочими. По правую руку от Сергея, развалившись на стуле с видом человека, которому жизнь удалась, сидел его младший брат Максим. Рядом с ним устроилась новая жена Алина — звонкая, холеная молодая женщина, которая по возрасту почти годилась Максиму в дочери. Слева расположились старые семейные приятели, супруги Соколовы, оживленно рассуждавшие о преимуществах жизни за городом.
Сергей густо намазал ломоть мяса горчицей, сунул его в рот и сделал большой глоток холодного морса. Настроение у него было приподнятое. Голубая рубашка, свежая и безупречно выглаженная Мариной еще утром, сидела на нем идеально. Волосы он аккуратно зачесал назад. В свои пятьдесят два Сергей Дмитриевич изо всех сил поддерживал образ солидного, преуспевающего мужчины, чье мнение и дома, и в делах должно восприниматься как окончательное.
— Вот ты мне скажи, Максим, — Сергей подался вперед, лениво вращая в руке тяжелый бокал. — Ты свою Алиночку балуешь? На море возишь, подарки даришь?
Максим довольно усмехнулся и притянул молодую жену за плечи. Алина кокетливо опустила глаза и поправила безупречную укладку.
— Стараюсь, Сереж. Женщин надо радовать, а то они быстро вянут.
— Правильно говоришь! — Сергей громко рассмеялся, и Марине в этом смехе послышался неприятный металлический дребезг. — Женщина ведь как дорогая машина: без постоянных вложений никуда. Только, сам понимаешь, с годами пробег дает о себе знать. Вот наша Мариночка, — он кивнул в сторону жены, и все взгляды сразу сошлись на ней, — уже, можно сказать, перешла в категорию ретро. Почти антиквариат. Возраст ведь не спрячешь: здесь морщинка, там седой волос. Скоро придется чехол на нее шить, чтобы пылью не покрывалась, а то товарный вид совсем уходит. Куда ей до вашей молодой энергии. Тут уже гормоны, климакс на подходе, самое время на даче с помидорами возиться.
Алина прикрыла рот ладонью с аккуратным маникюром, будто пыталась удержать смешок. Максим резко кашлянул, изображая, что поперхнулся салатом. Соколовы обменялись коротким взглядом, после чего жена Соколова внезапно с большим интересом принялась рассматривать узор на салфетке.
В гостиной стало так тихо, что с кухни донеслось ровное гудение холодильника.
Марина медленно опустила ладони на колени. Нарядное платье, которое еще час назад казалось ей удачным, вдруг стало чужим, жестким, колючим. Двадцать пять лет брака. Целая четверть века, за которую она гладила эти самые рубашки, отказывала себе в новых сапогах, чтобы купить Сергею приличный костюм для важных встреч, выхаживала его после тяжелой пневмонии, молча переносила его раздражительность, высокомерие и привычку говорить с ней свысока. И вот теперь, при молодой невестке и давних знакомых, он решил укрепить собственную значимость, выставив ее постаревшей, отработанной прислугой.
Она не вспыхнула от стыда. Не вскочила, не устроила сцены, не заломила руки в показной обиде. Напротив, по позвоночнику у нее прошел ровный, почти приятный холод. Тот самый горячий узел под ребрами неожиданно развязался, оставив после себя странную, звенящую ясность.
— Я схожу посмотрю горячее, — произнесла Марина спокойным, ровным голосом. — Жюльены, наверное, уже готовы.
Она неторопливо поднялась из-за стола и вышла в коридор. За ее спиной разговор почти сразу ожил. Сергей уже громко рассуждал о каких-то новых строительных технологиях, явно наслаждаясь тем, как звучит его собственный голос.
На кухне стоял густой аромат расплавленного сыра и грибов. Марина подошла к духовке и машинально отключила таймер. За жаропрочным стеклом в маленьких кокотницах поблескивала золотистая корочка, на поверхности лениво лопались горячие пузырьки. Она смотрела прямо на них, но перед глазами возникало совсем другое.
Память сама вернула ее к событиям прошлой недели — к тому самому обычному вторнику, после которого все внутри нее начало меняться.
