Слушай, у меня срочная проблема.
На меня давят коллекторы.
Реши этот вопрос.
Ты же рядом.
Я записала разговор.
Просто нажала кнопку записи.
Не знаю, зачем.
Возможно, чтобы потом, на его похоронах, включить это вместо эпитафии.
Отец пришел в сознание на четвёртый день.
Он был ослаблен, говорил с трудом.
Я сидела рядом, сжимая его иссохшую руку. — Дмитрий… где он? — спросил первым делом он. — Дмитрий занят, пап.
У него дела. — Позвони ему.
Скажи, чтобы приехал.
Я набрала номер на громкой связи. — Алло, пап? — голос Дмитрия прозвучал раздраженно. — Ну ты даешь, старик.
Подвел меня основательно.
Я тут договорился с людьми, а ты в больничке лежишь.
Когда выпишут?
Можешь доверенность подписать?
Игорь Анатольевич закрыл глаза.
По его виску скатилась слеза. — Сынок… мне плохо.
Приезжай.
Некому даже воду подать. — Пап, не начинай.
Там Ольга есть, она медсестра, ей положено горшки выносить.
Мне некогда, я на встрече.
Короче, как оклемаешься — дай знать.
Деньги нужны срочно.
Гудки.
В палате воцарилась тишина, еще тяжелее той, что была тогда на кухне.
Отец открыл глаза.
В них не осталось прежней фанатичной уверенности.
Там была руина.
Часть 8.
Свет в конце
Прошел месяц.
Мы так и не продали квартиру.
Сделка была отменена самим Игорем Анатольевичем еще в больнице, когда к нему пришел нотариус (которого Андрей вызвал по просьбе отца).
Мы сидим на той же кухне.
Андрей, я и папа.
Он сильно ослаб, ходит с палочкой, но теперь живет с нами.
На даче одному быть опасно, а здесь — я рядом, уколы, режим.
Дмитрий исчез.
Когда понял, что денег не будет, он просто испарился.
Говорят, уехал в другой регион, скрываясь от долгов.
Отец не стал платить за него.
Это было самое трудное решение в его жизни — позволить сыну нести ответственность за свои ошибки.
— Андрюшка, передай, пожалуйста, соль, — тихо попросил отец.
Андрей подал.
Между ними все еще есть напряжение, но войны нет.
Есть перемирие, скрепленное бедой.
Вчера отец оформил дарственную.
Не на меня.
На внука.
Которого еще нет, но который, как мы узнали неделю назад, уже в проекте.
Я беременна.
— Чтобы ни у кого не было соблазна, — сказал отец, подписывая бумаги. — И чтобы у ребенка был дом.
Настоящий.
Я смотрю на отца.
Он пьет чай из чашки, которую подарил ему Андрей.
Он выглядит виноватым, но умиротворенным.
Он потерял иллюзии, но обрел семью.
Мы заплатили высокую цену за этот урок.
Несколько миллионов нервных клеток, микроинфаркт и утрату веры в кровное родство.
Но мы сохранили главное.
Стены могут разрушиться.
Ремонт устареть.
Но люди, которые держат тебя за руку, когда страшно — это единственный фундамент, на котором стоит строить жизнь.
— А обои в детской переклеим, — вдруг говорит Андрей, ловя мой взгляд. — Желтые сделаем.
Солнечные.
Отец улыбается.
Впервые за долгое время искренне.
— Я помогу, — говорит он. — Клей держать еще могу.
И я понимаю: мы справимся.
Свет в конце есть.
И он светит из окна нашей кухни.
