Они шли без слов.
Подъезд остался позади, а улица встретила их холодным ветром и слабыми огнями фонарей.
Илья несколько раз пытался заговорить, но так и не смог подобрать нужные слова.
Оксана шла рядом ровно и почти спокойно.
Только пальцы, сжимающие ремешок сумки, побелели от напряжения. — Ты говорила, что знаешь что-то о моём отце, — наконец выдохнул Илья. — Это действительно так?
Оксана остановилась. — Да, — просто ответила она. — И сначала не собиралась тебе рассказывать.
По крайней мере, не так. — Тогда зачем? — его голос задрожал. — Почему ты вообще начала?
Оксана долго смотрела на него.
В её взгляде не было желания причинить боль.
Скорее — сомнение: есть ли у него право знать, если всю жизнь предпочитал не знать? — Потому что она снова решила купить тишину, — сказала Оксана. — А я не хочу больше, чтобы мы расплачивались чужими секретами.
Дома они сели на кухне.
Свет был ярким, почти неуместным после тяжёлого вечера.
Оксана налила воды, сделала несколько глотков и только после этого заговорила. — Помнишь тётю Галю? — спросила она. — Коллегу твоего отца. — Смутно, — кивнул Илья. — Мама говорила, что она лезла не в своё дело.
Оксана усмехнулась. — Конечно, лезла.
Потому что знала больше, чем было удобно.
Она извлекла из сумки сложенный лист бумаги.
Старый, пожелтевший, с аккуратным почерком. — Она отдала мне это случайно.
Сказала: «Может, когда-нибудь пригодится».
Я тогда не поняла.
А позже начала сопоставлять.
Илья взял лист дрожащими руками. — Что это? — спросил он. — Заявление, — ответила Оксана. — Черновик.
Твой отец писал его, но так и не подал.
Илья побледнел. — О чём?
Оксана говорила медленно, словно каждое слово взвешивала. — О том, что квартиру они покупали вместе.
Что часть денег была его.
Что он хотел оформить свою долю, но… — она замялась, — ему не дали. — Мама сказала, что он сам отказался, — тихо произнёс Илья. — Что ему было всё равно. — Ему не было всё равно, — прошептала Оксана. — Он просто не умел бороться.
Как ты.
Эти слова ударили сильнее любого крика.
Оксана продолжила: — После развода он остался ни с чем.
Без квартиры, без денег, без права даже спорить.
А потом… — она замолчала, — потом он просто пропал из вашей жизни.
Не потому что не хотел тебя видеть.
А потому что ему дали понять: если он будет мешать, потеряет и это.
Илья сидел, уставившись в стол.
Мысли путались.
Воспоминания детства, редкие встречи, короткие разговоры, неловкое молчание. — Она сказала, что он сам ушёл, — тихо сказал он. — Что выбрал свободу.
Оксана покачала головой. — Он выбрал тишину.
Такую же, какую выбираешь и ты сейчас.
Только заплатил за это всей жизнью.
Илья внезапно встал, прошёлся по кухне, провёл рукой по волосам. — Ты уверена? — спросил он хрипло. — Это серьёзное обвинение. — Я знаю, тебе трудно в это поверить, — ответила Оксана. — Потому что тогда придётся признать: образ сильной, правильной матери — не совсем правда.
Он остановился. — А завещание? — спросил он. — Это тоже часть истории?
Оксана кивнула. — Разумеется.
Для неё деньги — способ контролировать.
Она боится повторения истории.
Боится потерять власть.
Боится, что правда всплывёт наружу.
В этот момент Илья впервые за весь вечер ощутил не растерянность, а злость.
Настоящую, горячую. — Она всю жизнь говорила о жертвах, — сказал он. — О том, как ей было тяжело. — Возможно, ей и правда было трудно, — мягко ответила Оксана. — Но это не оправдывает того, чтобы ломать других.
Он сел обратно, обхватил голову руками. — Почему ты молчала? — спросил он. — Потому что знала, к чему это приведёт, — ответила Оксана. — Ты бы выбрал тишину.
Как всегда.
Илья поднял на неё глаза. — А теперь? — спросил он. — Сейчас я тоже молчу?
Оксана внимательно посмотрела на него.
Впервые — без ожиданий. — Это решать тебе, — сказала она. — Но знай: после этого разговора пути назад уже нет.
Ни для тебя.
Ни для меня.
Ни для неё.
Телефон Ильи завибрировал.
Сообщение от матери: «Надеюсь, ты понимаешь, что я делаю это ради тебя».
Илья посмотрел на экран, затем медленно положил телефон экраном вниз. — Я больше не хочу быть удобным, — тихо сказал он. — Ни для неё.
Ни для тебя.
Ни для себя.
Оксана промолчала.
Она знала: самые важные решения принимаются не словами, а делами.
А правда, которую так долго скрывали, уже начала рушить старые стены.
На следующий день ничего не случилось. Ни звонков с угрозами, ни истерик, ни громких заявлений.
Именно это пугало больше всего.
Тишина Тамары Сергеевны никогда не означала примирения.
Это была пауза — перед следующим ходом.
Оксана проснулась рано.
За окном серело утро, Житомир жил своей обычной жизнью, будто ничего не произошло.
Она лежала и смотрела в потолок, прислушиваясь к дыханию Ильи.
Он не спал. — Ты жалеешь? — спросил он, не поворачивая головы.
Оксана задумалась. — Нет, — честно ответила она. — А ты?
Он долго молчал. — Мне жаль, что я так долго делал вид, что выбора нет, — сказал он наконец. — А он всегда был.
Всегда.
Они завтракали молча.
Не тяжело — иначе.
Как люди, которые впервые за долгое время не скрывают своих мыслей друг от друга.
Ближе к обеду Илья оделся и взял ключи. — Я поеду к маме, — сообщил он.
Оксана подняла на него глаза.
Внутри ничего не оборвалось.
Это было странно — раньше она бы испугалась. — Один? — уточнила она. — Да, — кивнул он. — Так будет честнее.
Она не стала его останавливать.
Некоторые разговоры нельзя вести вместе.
Тамара Сергеевна не сразу открыла дверь.
Она была собранной, аккуратной, словно ждала не сына, а проверку. — Проходи, — сказала она сухо. — Я знала, что ты придёшь.
Он вошёл в знакомую до боли квартиру.
Всё было на своих местах.
Только папка с документами лежала уже не на столе, а убрана — как оружие, которое пока решили не использовать. — Ты поговорил с ней, — не спросила, а констатировала Тамара Сергеевна. — Да, — ответил Илья. — И она тебе многое рассказала, — добавила она. — Я догадываюсь.
Он посмотрел на мать.
Впервые не как сын, а как взрослый человек. — Она сказала правду, — спокойно сказал он. — Ту, которую ты много лет скрывала.
Тамара Сергеевна поджала губы. — Про отца? — уточнила она. — Он был слабым.
Таким же, каким ты сейчас становишься.
Илья вздохнул. — Нет, мам.
Он был просто другим, не таким, как ты.
И за это ты его наказала.
Она резко встала. — Я спасала семью! — почти крикнула она. — Я держала всё на себе!
А он хотел справедливости, долей, разговоров… С этим далеко не уедешь в жизни! — А ты уехала? — тихо спросил Илья.
Эти слова были точны.
Тамара Сергеевна замерла. — Я больше не хочу жить в страхе потерять твоё одобрение, — продолжил он. — И не хочу, чтобы ты держала нас на крючке деньгами и прошлым. — Значит, выбираешь её, — холодно сказала она.
Илья покачал головой. — Я выбираю себя.
И свою настоящую семью.
Она долго смотрела на него.
В её взгляде было всё: злость, обида, растерянность и — впервые — страх остаться одной. — Тогда не жди от меня помощи, — тихо сказала она. — Ни сейчас, ни потом. — Я и не жду, — ответил он. — Я просто хотел, чтобы ты знала: я знаю.
И молчать больше не собираюсь.
Он ушёл, не хлопнув дверью.
Оксана ждала его дома.
Не у окна и не с телефоном в руках — просто ждала.
Когда дверь отворилась, она сразу поняла: что-то изменилось. — Всё? — спросила она. — Всё, — кивнул Илья.
Он выглядел усталым.
Но не сломленным.
Прошло несколько месяцев.
Тамара Сергеевна больше не приходила без предупреждения.
Иногда писала короткие сообщения — сухие и осторожные.
Завещание так и осталось тайной.
Оно перестало быть центром внимания.
Оксана устроилась на новую работу.
Долго сомневалась, но поняла: она слишком часто выбирала удобство вместо себя.
Илья изменился.
Не стал громким или резким — просто перестал прятаться.
Иногда это было трудно.
Иногда больно.
Но честно.
Однажды вечером Оксана сказала: — Знаешь, раньше я думала, что семья рушится из-за ссор.
Илья посмотрел на неё. — А теперь? — спросил он. — Теперь понимаю: она рушится из-за тишины.
Когда все всё понимают, но делают вид, что ничего не происходит.
Он кивнул.
За окном горел свет в чужих окнах.
Чужие семьи, чужие истории.
Оксана подумала, что, возможно, Тамара Сергеевна тоже когда-то просто боялась.
Но страх — не оправдание.
Она больше не была удобной.
И именно с этого, как ни странно, началась их настоящая семья.
