Тамара Сергеевна вошла без стука.
Оксана сразу поняла это по тому, как ключ медленно и неуверенно повернулся в замке — с привычкой, но с робостью.
Так поступают не гости, а те, кто уверен в своём праве.
Ключ был взят «на всякий случай».
И, как оказалось, у Тамары Сергеевны такие случаи возникали постоянно. — Илья дома? — громко спросила она с порога, уже снимая пальто, словно ответ на этот вопрос был ей заранее известен.
Оксана стояла у плиты на кухне.
Сковорода тихо шипела, а запах подгоревшего лука смешивался с холодным воздухом, который свекровь принесла с собой.
Оксана не обернулась сразу.
Она знала: если сейчас повернётся, всё начнётся преждевременно. — Он в душе, — ответила она спокойно.
Даже слишком спокойно.
Тамара Сергеевна фыркнула и направилась вглубь квартиры.
Оксана слышала, как она щёлкнула выключателем в коридоре, хотя света и так было достаточно.
Потом раздался звук открываемой двери в комнату. — А это что за бардак у вас тут? — донёсся голос. — Вы так и не купили нормальный шкаф?
Я же говорила… Оксана медленно погасила плиту.
Лук уже не спасал.
Аппетит пропал.
Они съехали от Тамары Сергеевны полгода назад.
Полгода — как из окопов.
Тогда Оксане казалось, что самое трудное позади: тесная кухня, постоянные упрёки, контроль каждого шага, ночные разговоры шёпотом.
Думалось, что отдельное жильё — это свобода.
Свежий воздух.
Чёткие границы.
Она ошибалась. — Оксано, — позвала свекровь с кухни, — полотенца у тебя опять не там лежат.
Я же показывала, как удобнее.
Оксана сжала пальцы.
Полотенца.
Всегда полотенца, чашки, шторы, «не так приготовлено», «не так живёте».
Мелочи, казалось бы.
Но именно из таких мелочей и складывалась жизнь, в которой Оксана постоянно чувствовала себя немного чужой.
Тамара Сергеевна вошла на кухню, осмотрела стол и раковину, взглядом перебрала крошки, словно бухгалтер, ищущий чужие ошибки. — Ты бы окна протёрла, — сказала она обыденно. — Пыль.
И вообще… квартира у вас хорошая, но заброшенная.
Без заботы хозяйки.
Оксана медленно вытерла руки полотенцем.
Тем самым, что «лежит не там». — Тамара Сергеевна, — начала она, и сама услышала дрожь в голосе. — Мы же вроде договорились… — Договорились? — перебила свекровь. — Что я, враг вам?
Я хочу помочь.
Или теперь мать мужа уже не нужна?
Вот оно.
Это «мать мужа».
Последний козырь.
После него обычно следовали обиды, слёзы и Илья, который мялся в углу и говорил: «Мам, ну не начинай… Оксано, ну ты тоже…» Оксана посмотрела на дверь ванной.
Вода всё ещё шумела.
Он не слышал.
Или делал вид, что не слышит.
Тамара Сергеевна подошла к столу, взяла солонку, покрутила её в руках. — И вообще, — продолжила она, — я вижу, что вы совсем расслабились.
Съехали — и решили, что теперь можно всё?
А семья — это ответственность.
Не только права.
Оксана ощутила, как внутри что-то медленно поднимается.
Не взрыв.
Не крик.
Скорее усталость.
Тяжёлая, вязкая, словно густой туман. — Мы съехали от вас не для того, чтобы вы тут командовали, — сказала она.
Слова вырвались сами.
Чётко.
Спокойно.
Без дрожи.
Тамара Сергеевна замерла.
Солонка осталась у неё в руке.
В кухне воцарилась такая тишина, что Оксана услышала, как капает вода из крана. — Что ты сказала? — очень спокойно переспросила свекровь.
Именно этого спокойствия Оксана и боялась больше всего.
Крик — это честно.
В нём есть предел.
А спокойствие Тамары Сергеевны всегда означало, что разговор только начинается. — Я сказала, — Оксана подняла глаза, — что мы съехали, чтобы жить по-своему.
Без указаний.
Без контроля.
Без… вот этого всего.
Она обвела взглядом кухню, словно извиняясь перед вещами. — Значит, вот как, — медленно произнесла Тамара Сергеевна и аккуратно поставила солонку на стол. — Значит, я вам мешаю. — Я такого не говорила. — Неважно, что ты говорила, — отрезала свекровь. — Важно, что ты имела в виду.
Дверь ванной скрипнула.
Шум воды затих.
Илья вышел, вытирая волосы полотенцем.
Увидел их обеих — и сразу понял: уже поздно. — Что случилось? — спросил он, заранее зная, что ответ не понравится.
Тамара Сергеевна повернулась к сыну.
Её лицо было спокойно и даже чуть устало.
Так смотрят люди, уверенные в своей правоте заранее. — Ничего особенного, Илья, — сказала она. — Просто твоя жена объяснила мне, что я здесь лишняя.
Оксана резко вдохнула. — Я такого не говорила. — Но именно это ты и сказала, — мягко возразила свекровь. — Своими словами.
Очень ясно.
Илья перевёл взгляд с матери на Оксану.
В этот момент Оксана чётко поняла: сейчас он снова попытается усидеть на двух стульях.
Скажет что-то примирительное.
Отложит разговор.
Перенесёт его на потом.
Как всегда. — Мам, — начал он неуверенно, — Оксана просто… ну, ты понимаешь… Тамара Сергеевна подняла руку, прерывая его. — Я всё понимаю, — сказала она. — Даже больше, чем вам кажется.
Она посмотрела на Оксану так, будто видела её впервые.
Или, наоборот, слишком давно. — Просто запомни, девочка, — тихо добавила она, — в этой семье ничего не даётся просто так.
И если ты думаешь, что съехала — значит, стала хозяйкой, то глубоко ошибаешься.
Оксана почувствовала, как холод пробежал по спине.
В этих словах было нечто большее, чем простая угроза.
Будто за ними скрывалось прошлое, о котором ей ещё не рассказывали.
Тамара Сергеевна взяла пальто, не глядя повесила его на крючок — ровно, аккуратно, как всегда. — Я зайду на днях, — сказала она уже с порога. — Нам нужно серьёзно поговорить.
О будущем.
О семье.
И о том, кто здесь вообще имеет право голоса.
Дверь закрылась.
Оксана осталась неподвижно стоять на кухне.
Илья молчал.
Между ними повисла та самая фраза — произнесённая, необратимая.
И почему-то Оксана вдруг осознала: этот разговор был лишь началом.
Самым тихим моментом перед настоящим скандалом.
Тамара Сергеевна шла по улице медленно, не из-за усталости, а потому что внутри всё бурлило.
Она ненавидела проявлять чувства на людях.
Слёзы — дома, злость — в тишине, обиды — годами.
Так она прожила всю жизнь и считала это правильным. «Девочка…» — снова и снова звучало в её голове.
Не имя, не «Оксана», а именно это слово.
Как будто так легче было поставить её на место.
Уменьшить.
Обесценить.
Когда-то точно так же называли и её.
Квартира встретила привычной тишиной.
Большой коридор, ковёр, который она берегла «на потом», аккуратно расставленные тапочки.
Здесь всё оставалось так, как она решила много лет назад.
Здесь не было места спонтанности.
И чужим правилам.
Тамара Сергеевна сняла пальто, повесила его ровно, разгладила рукав.
Лишь после этого позволила себе сесть. — Значит, съехали… — пробормотала она вслух. — Значит, командовать нельзя.
Она усмехнулась.
Коротко.
Без радости.
Командовать.
Смешное слово.
Она ведь не командовала — она *держала*.
Дом.
Семью.
Мужа, пока он был.
Детей — пока они не выросли и не начали думать, что можно всё без неё.
Она вспомнила, как двадцать лет назад стояла на этой же кухне, только рядом был Алексей.
Он сидел за столом, молчал и смотрел в окно.
Всегда в окно, когда разговор становился неприятным. — Мы так не договаривались, — сказала она тогда. — Квартира оформлена на меня.
Я не для того ночами не спала, чтобы потом остаться ни с чем.
Алексей вздохнул.
Тяжело.
Как человек, уставший оправдываться. — Тамара, — сказал он, — это семья.
Не рынок.
Она помнила, как сжала губы.
Как решила, что мягкость — это слабость.
