«Мы разведёмся через месяц», — сказал муж. Ровно через тридцать дней он стоял с букетом у моего нового жилья.
ОБРАТНЫЙ ОТСЧЁТ: 30 ДНЕЙ
День тридцатый
Звонок в домофон прозвучал словно удар гонга.
Я вздрогнула, хотя ждала его всё утро.
На экране телевизора застыл титр старого фильма, который мы с Тамарой досматривали. — Мам, — дочь взглянула на меня с дивана. — Всё в порядке, — ответила я, стараясь не выдать волнения.
Подошла к панели и нажала кнопку. — Да? — Ольг… это я.
Открой.
Голос Владимира был спокойным, уверенным.
Таким, каким он обычно объявлял решения, не допускающие возражений.
Я посмотрела на монитор.
Он стоял в подъезде с большим букетом алых роз в целлофане.
В пальто, которое он надевал по особым случаям.
Лицо было спокойно, почти торжественно. — Зачем приехал, Владимир?
Он помолчал, видимо, ожидая, что я расплачусь от радости и открою дверь сразу. — Давай поговорим.
Как взрослые.
Я… я готов дать тебе ещё один шанс.
Я закрыла глаза на секунду.
Глубокий вдох.
Выдох. — У меня гости.
И я не собиралась просить шансов.
Возвращайся домой. — Ольга, не глупи! — раздражение проскользнуло в голосе, но Владимир сразу взял себя в руки. — Я сам приехал.
С цветами.
Хватит этого спектакля.
Собирай вещи, поехали.
Тамара поднялась с дивана, подошла ко мне и молча взяла за руку.
Её ладонь была тёплой. — Мы уже всё собрали, Владимир.
Здесь.
Прощай.
Я отпустила кнопку.
Его лицо на чёрно-белом экране исказилось сначала недоумением, затем гневом.
Он что-то кричал, но динамик был отключён.
Я видела, как он трясёт букет, потом бросает его на грязный пол подъезда.
Алые лепестки рассыпались по бетону.
Он развернулся и ушёл из кадра.
Я обернулась.
Передо мной не была наша старая гостиная с дорогой стенкой, купленной в кредит.
Это была небольшая, немного заброшенная, но наша съёмная гостиная.
Книги Тамары на этажерке, мой ноутбук на табуретке, запах лака — сегодня мы повесили новые полки. — Он ушёл? — спросила Тамара. — Ушёл. — И что теперь?
Я посмотрела на экран с замершими титрами. — Досмотрим фильм.
А завтра… завтра я подам документы в суд.
Я села на диван, дочь устроилась рядом, положив голову мне на плечо.
Снаружи, где-то вдали, заурчал двигатель машины.
Он уезжал.
С пустыми руками.
А я сидела в своём доме.
Впервые за четырнадцать лет.
День тридцатый до этого (День нулевой. Ультиматум)
Это не началось с крика.
Владимир не любил кричать.
Он считал, что это признак слабости.
Всё началось за ужином.
Макароны с тушёнкой, салат из огурцов.
Обычный вторник. — Надо поговорить, — сказал Владимир, отодвинув тарелку.
Я посмотрела на него, продолжая мешать салат.
Тамара напряглась, уткнулась в телефон, но я знала, что она слушает. — Я устал, Ольга.
Устал от этой… серости. — Он сделал паузу, чтобы слова звучали весомее. — Ты перестала стараться.
Дом — словно проходной двор, ужин — как в столовой, ты сама… — он провёл рукой в мою сторону, — распускаешься.
Я много работаю, тащу всё на себе, а что получаю?
Я молчала.
Глотка сжалась, но слёз не было.
Они высохли три года назад. — Я даю тебе месяц, — объявил он.
Голос был ровным, деловым, словно отдавал приказ подчинённому. — Месяц, чтобы взять себя в руки.
Навести порядок в доме, в себе наконец.
Найти нормальную работу, а не эту бухгалтерию за копейки.
Если через тридцать дней я не увижу перемен… мы разведёмся.
Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди.
Ждал.
Ждал моих слёз, оправданий, мольб.
Это был его любимый момент — момент его власти, его великодушия, когда он мог даровать прощение.
Тамара подняла глаза.
В её взгляде было не детское сочувствие, а что-то острое, взрослое.
Презрение.
Я отложила вилку.
Поставила её строго параллельно краю тарелки.
Потом подняла взгляд на мужа. — Хорошо, — сказала тихо. — Тридцать дней.
Я поняла.
Его брови взлетели вверх.
Он ожидал всего, кроме этого спокойствия. — Что… «хорошо»? — переспросил он. — Хорошо, что ты всё сказал.
Спасибо за чёткость сроков.
Я встала, забрала свою тарелку и отнесла её к раковине.
Потом вернулась за тарелкой Тамары. — Мам, я сама, — она быстро забрала посуду и скрылась на кухне.
Владимир остался за столом, сбитый с толку.
Его план дал сбой. — Ты вообще понимаешь, о чём я? — зашипел он. — Понимаю, — кивнула я, вытирая стол. — Ты даёшь мне месяц.
Я учла.
В ту ночь я не сомкнула глаз.
Лежала рядом с его храпящим телом и смотрела в потолок.
Внутри не было ни злости, ни страха.
Была пустота.
И в этой пустоте — тихий, чёткий щелчок не механизма, а решения.
Как будто внутренний компас, долго сбитый его словами, вдруг повернул и навсегда указал на север.
На север, прочь от него.
День двадцать восьмой до… (День второй. Накопления)
Утром Владимир ушёл на работу, бросив на прощание: «Двадцать восемь дней, Ольга!».
Я отвезла Тамару в школу, потом поехала в свой офис — маленькую комнатку в бизнес-центре, где вела учёт для трёх ИП.
Рабочий день прошёл словно в тумане.
Я автоматически сводила баланс, но мысли были далеко.
В три часа сообщила директору, что плохо себя чувствую, и ушла.
Я направилась не домой.
Я поехала в другой конец Миргорода, в отделение банка, где был счёт, о котором Владимир не знал.
Я открыла его четыре года назад, после того, как он «подарил» мне на день рождения новый телефон, а на следующий день в ссоре назвал дармоедом.
Тогда впервые отложила тысячу гривен из денег на продукты.
Потом ещё.
И ещё.
В банкомате я запросила баланс.
Цифра: 287 450 гривен.
Почти триста тысяч.
Кровь стучала глухо в висках.
Это были не просто деньги.
Это было время.
Четыре года моего молчания, унижений, проглоченных обид, превращённых в эти цифры.
Я сняла пятьдесят тысяч.
Купюры были тёплыми.
Положила их в глубину старой сумки, под папку с документами.
Этого хватит на первый и последний месяцы аренды, на залог.
Если удастся найти что-то очень скромное.
Но где?
Знакомых в городе почти не осталось.
Мама…
Я позвонила маме. — Мам, можно я с Тамарой поживу у тебя пару недель?
Пока квартиру найду.
Пауза.
Затем тяжёлый вздох. — Мариш… опять с Владимиром что?
