Алексей тоже упрямо не двинулся в магазин. Он был уверен: Юлия не выдержит первой, сдастся, как всегда, и побежит покупать продукты, чтобы снова набить полки. Но вечером, открыв дверцу холодильника, он увидел внутри пустоту. Несколько секунд молча смотрел на белые стенки, потом с раздражённым грохотом захлопнул дверцу.
— Ты что, решила всю семью голодом взять? — сорвался он на крик.
— Я просто живу по твоим правилам, — спокойно бросила Юлия, даже не повернув головы. Она складывала вещи Полины в небольшую сумку. — Этот холодильник стал пустым благодаря тебе. Так что претензии предъявляй себе. Полине я куплю ужин в кафе, а ты можешь поужинать своей наклейкой.
Она застегнула сумку, взяла сонную дочь за ладошку и вышла. Полина тихо всхлипывала, прижимая к себе плюшевого зайца. Входная дверь закрылась сухим хлопком. Алексей остался посреди кухни один — в тишине, где слышалось только ровное, раздражающее гудение проклятого холодильника. Тогда он ещё не понимал, что уже следующим утром эту тишину разрежет знакомый поворот ключа в замке — ключа его матери.
Марина Сергеевна положила телефон на стол и несколько секунд стояла неподвижно, прижав пальцы к виску. Разговор с невесткой получился коротким, жёстким, почти колючим. Она сказала без предисловий: «Юлия, приезжай немедленно. Я у вас дома. Сыном заниматься одна не намерена — семья у вас общая». Юлия ответила сухо: «Через полчаса буду», — и отключилась.
Алексей сидел на кухне в углу, сжавшись, как провинившийся школьник. Он попытался закурить прямо там, за столом, но мать мгновенно выдернула сигарету из его пальцев и бросила в мокрую раковину. После этого она молчала. Чайник на плите давно остыл, кофе в чашке покрылся тонкой мутной плёнкой.
Минут через двадцать пять в дверном замке скрипнул ключ. У Юлии всё ещё были ключи от этой квартиры, но вошла она так, будто переступала порог чужого дома: с прямой спиной, собранная, с холодным, почти стеклянным взглядом. Полины рядом не было. Дочь Юлия оставила у Ольги, заранее понимая: разговор предстоит такой, который ребёнку слышать нельзя.
— Здравствуй, Юлечка, — Марина Сергеевна поднялась из-за стола. В её голосе не осталось прежней покровительственной мягкости. — Ну объясни мне, старой женщине, что у вас тут происходит. Это что за режим такой? Жена мужа кормить должна, дом держать, ребёнка беречь, а ты голодовку устроила и девочку из квартиры увела!
Юлия молча сняла пальто, повесила его на крючок, расправила воротник и только после этого повернулась к свекрови. Глаза у неё были покрасневшие, но говорила она удивительно ровно, будто каждую фразу уже много раз прогоняла про себя.
— Марина Сергеевна, хорошо, что вы приехали. Может быть, вы сумеете объяснить Алексею, что значит слово «семья». Потому что я, видимо, действительно не понимаю. Ваш сын установил у нас новый порядок: каждый отвечает только за себя. Он заявил, что я ничего не зарабатываю, сижу у него на шее, а моя работа на фрилансе — ерунда и баловство. И добавил, что кормить меня больше не собирается.
Алексей резко дёрнулся, словно его ударили.
— Я не так говорил! — вспыхнул он. — Я сказал, что расходы надо делить поровну. Что в этом несправедливого?
— Ты сказал: «Ты тратишь мои деньги», — уточнила Юлия, не повышая голоса. Она смотрела не на мужа, а прямо на Марину Сергеевну. — Только есть одна деталь: последние полгода никаких его денег в доме не было. Коммунальные платежи, продукты, лекарства, занятия Полины — всё оплачиваю я. А он приносит домой только важный вид и разговоры о будущем успехе.
Марина Сергеевна медленно переводила взгляд с невестки на сына. В ней поднималась злость, но теперь уже не на Юлию, которую она ещё утром была готова обвинять во всём. Злость росла оттого, как жалко, неуклюже и постыдно врал её собственный сын.
— Это правда, Алексей? — спросила она тихо. — Ты ничего не приносишь в семью?
— Я… я вкладываюсь в дело, — пробормотал он, запнувшись. — Это временно. Просто сложный период.
Юлия горько усмехнулась. Затем достала из кармана джинсов сложенный чек, расправила его и положила перед свекровью на стол.
— Посмотрите. Вчера я попросила его дать деньги на молоко и хлеб для Полины. Ребёнок остался без ужина. Он отказался. Сказал, что теперь моя очередь покупать. А сам в это время доедал свой сыр с наклейкой. Вот он, ваш добытчик, Марина Сергеевна.
Кухню накрыла тяжёлая, звенящая пауза. Свекровь взяла чек, повертела его в пальцах, будто на этой тонкой бумаге было написано что-то гораздо страшнее суммы за продукты. Потом медленно подняла глаза на сына. В её взгляде появилась не только боль. Там проступило что-то старое, застарелое, будто давняя обида, пролежавшая на дне души три десятка лет, вдруг проснулась.
— Ты же мужчина, Алексей, — произнесла она, и голос у неё дрогнул. — Мужчина должен держать семью, а не доводить её до пустого холодильника. Если ты считаешь каждую гривну, которую жена тратит на ребёнка, если прячешь еду и заставляешь близких унижаться, тогда скажи: зачем ты вообще нужен в этом доме?
Эти слова повисли между ними. Алексей не выдержал. Его лицо исказилось, он резко поднялся, почти выбежал из кухни и хлопнул дверью спальни так, что задребезжало стекло в серванте. Юлия и Марина Сергеевна остались вдвоём.
Свекровь с трудом поднялась, опираясь обеими ладонями о край стола. Казалось, за несколько минут она постарела сразу на несколько лет. Она посмотрела на Юлию уже совсем иначе — устало, виновато, почти по-матерински.
— Посиди здесь, дочка, — сказала она неожиданно мягко. — Я поговорю с ним сама. Без тебя.
Юлия только кивнула. Спорить сил не было. Она прислонилась затылком к стене и закрыла глаза. Марина Сергеевна ушла в спальню и плотно прикрыла за собой дверь. Но Юлия знала эту квартиру слишком хорошо. Она помнила, что вентиляционная решётка между кухней и спальней пропускает каждый звук. А если встать у батареи в коридоре, можно расслышать даже шёпот.
Сначала за дверью было тихо. Потом раздался голос Алексея — глухой, сорванный, какой-то чужой. Юлия не сразу узнала в нём мужа. Так говорил не человек, который привык обвинять, а загнанный в угол подросток.
— Мам, я больше не вывожу, — хрипло сказал он. — Я уже полгода нормально не сплю. Меня уволили. Понимаешь? Уволили. Отдел сократили, и я остался ни с чем. Я никому не сказал. Думал, быстро найду другую работу, но меня нигде не берут. Деньги закончились, кредиты росли… Я набрал микрозаймов, мам. У меня долгов почти на двести тысяч гривен.
У Юлии внутри всё оборвалось. Она прижала ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть.
— Господи, Алексей… — выдохнула Марина Сергеевна за стеной, и в её голосе впервые прозвучал настоящий страх. — Почему ты молчал?