Вернусь к вечеру».
Путь занял полтора часа.
Я не включала радио и не звонила никому.
Просто ехала, наблюдая, как за окном мелькают берёзовые деревья.
Дача встретила меня тишиной.
Скворцы, аромат влажной травы, паутина, натянутая между ветвями яблони.
Красное ведёрко в песочнице — след от визита внука с бабушкой на прошлой неделе.
Ржавая, но ещё пригодная для работы бабушкина лейка на крыльце.
Я обошла весь участок.
Провела рукой по занавескам, которые сама повесила пять лет назад.
Под крыльцом обнаружила старый дневник — школьный, с записями о первой любви и рецептом шарлотки.
Затем села на ступеньки, обхватив ладонями термос с кофе.
Солнце согревало спину, в воздухе чувствовались запахи мелиссы и дыма от соседской печки.
Впервые за долгое время во мне воцарилась тишина.
Не снаружи — внутри.
К вечеру послышался скрип калитки.
Я не удивилась: знала, что это она.
Ольга Викторовна стояла у забора — в привычном сером плаще, с сумкой на колёсиках. — Ирина.
Ты одна приехала? — Да. — Почему не сказала заранее?
Алексей весь на нервах.
Я могла бы извиниться.
Могла бы объяснить, оправдаться, смягчить ситуацию.
Но не стала. — Я приехала к себе.
На свою дачу.
Мне не нужно ни у кого спрашивать разрешения.
Она замолчала.
В её лице мелькнуло что-то — не обида, скорее растерянность. — Я тебя не понимаю, — наконец произнесла она. — Вся жизнь моя прошла в работе.
Всю жизнь — ради семьи.
У меня никогда не было «своего», и ничего, как-то выжила.
А ты… — А я хочу по-другому.
Она молчала.
Потом неожиданно села на скамейку у калитки — тяжело, с усталостью. — Знаешь, когда Алексею было три года, я мечтала о такой даче.
О месте, где можно закрыть дверь и никого не слышать.
Муж считал это пустой мечтой.
Свекровь считала — проявлением эгоизма.
Я перестала мечтать.
Я смотрела на неё — и впервые увидела не «опору семьи», как называл её Алексей, а уставшую женщину, которая когда-то тоже хотела своё.
И не получила.
— Мне жаль, — сказала я. — Не стоит жалеть.
Просто… — она запнулась. — Просто я не думала, что тебе это так важно.
Думала, что помогаю. — Я знаю.
Мы молчали.
Потом я поднялась и распахнула калитку шире. — Чай будете?
У меня есть термос.
Она улыбнулась — впервые за этот вечер. — С облепихой? — С мятой. — Подойдёт.
Мы пили чай на крыльце, почти не разговаривая. Я не услышала «прости» или «ты была права».
