Тамара заметила, как побледнел Александр — его привычная надменность начала рушиться. — Папа, как ты мог? — тихо произнесла она.
Александр остался без ответа, лишь нервно потянул за галстук, словно тот сдавливал горло. — И это ещё не всё, — продолжила Елена. — У нас есть доказательства, что средства от предполагаемой продажи дачи никогда не поступали на семейные счета.
Александр Павлович инсценировал продажу, чтобы объяснить жене исчезновение недвижимости из их имущества. — Куда делись деньги, Саша? — Тамара пристально взглянула на мужа. — Ты говорил, что проблемы в бизнесе.
А что за бизнес?
Адвокат Александра что-то быстро записывал, а сам Александр сидел, опустив голову.
Казалось, за последние десять минут он постарел на целую декаду. — Есть ли что сказать, Александр Павлович? — обратился судья. — Я… я пытался всё вернуть, — его голос звучал приглушённо. — Вложения оказались безуспешными.
Потом возникли другие трудности… — Например, Ирина Ивановна? — почти шёпотом спросила Тамара, но в тишине зала это прозвучало как выстрел.
Александр поднял голову: — Каким боком она к этому?
Да, у нас были отношения, но я не расходовал на неё семейные деньги! — Постановление по делу, — судья постучал молоточком, призывая к порядку. — Сегодня мы рассматриваем исключительно имущественные вопросы.
Но Тамара уже не слышала.
В её голове вырисовывалась картина — пятнадцать лет обмана, махинаций, двойной жизни.
Пока она экономила на всём, чтобы «поддержать семью», выплачивала незнакомый ей кредит, Александр… — Как долго, Саша? — она не могла остановиться. — Ирина Ивановна — это пять лет?
Десять? — Два года, — он не поднимал взгляда. — Но дело не в ней… — В чём же, Саша? — горечь переполняла Тамару. — В свободе?
Ты и так был свободен.
Свободен лгать, свободен красть у собственной жены, свободен вести двойную жизнь!
Илья поднялся и подошёл к матери, положив руку ей на плечо: — Мам, не надо.
Он не стоит твоих слёз. — Я не плачу, сынок, — Тамара удивлённо провела рукой по сухим глазам. — Вот именно.
Я действительно не плачу.
Это осознание поразило её больше всего.
Где боль разбитого сердца?
Где страдания брошенной жены?
Вместо этого — странная лёгкость.
Как будто тяжёлый груз, который она носила многие годы, наконец сняли с её плеч. — Ваша честь, — выступил адвокат Александра, — несмотря на эти… обстоятельства, мой клиент имеет право на часть совместно нажитого имущества… — На какую именно? — неожиданно решительно спросила Тамара. — На то, что я выплачивала из своей пенсии, пока ты говорил, что деньги нужны на лечение своей матери?
Или на квартиру, которую я получила в наследство от матери?
Что ещё хочешь забрать, Саша?
Александр смотрел в пол, его плечи опустились.
Впервые за тридцать пять лет Тамара увидела его таким — уязвимым, пойманным с поличным, лишённым привычного маскарадного облика уверенного человека. — Тама, я не думал, что всё так обернётся, — пробормотал он. — Тогда, пятнадцать лет назад, деньги нужны были срочно… Думал, быстро верну.
— И решил взять кредит на моё имя? — горькая ирония звучала в её голосе. — А почему потом не признался?
Десять лет назад?
Пять?
Вчера? — Было стыдно, — он развёл руками, и этот жест показался Тамаре чужим, словно перед ней сидел незнакомец. — Потом время шло, и признаться становилось всё труднее… — Проще было продолжать лгать, — закончил за него Илья. — Мам, ты слышишь?
Ему было стыдно.
Перед собой, а не перед тобой.
Судья постучал молоточком: — Учитывая представленные доказательства, суд постановляет: квартиру, как добрачное имущество, полученное в наследство, оставить в собственности Тамары Сергеевны.
Кредитные обязательства по даче признать личным долгом Александра Павловича с компенсацией Тамаре Сергеевне всех произведённых ею выплат с учётом инфляции… Слова судьи доносились до Тамары будто сквозь густой туман.
Она смотрела на мужа — теперь уже бывшего — и видела не только его, но и себя: женщину, которая тридцать пять лет жила с закрытыми глазами, боясь принять правду.
Когда заседание завершилось, Александр попытался подойти к ней в коридоре: — Тама, давай поговорим.
Наедине. — О чём, Саша? — она посмотрела на него без ненависти, но и без теплоты. — У нас было тридцать пять лет для разговоров.
