Волосы были распущены, а в руке держала кружку с кофе — словно я просто заглянула в гости.
Она отступила в сторону и пропустила меня.
В однокомнатной квартире царил порядок.
Я сама помогала ей обустроиться — возила в «Икею», выбирала шторы.
Сейчас, глядя на эти шторы, думала о чём-то странном, не о том, что она так и не смогла повесить карниз ровно — он слегка наклонён вправо.
Мы уселись на кухне.
Ольга поставила передо мной кружку, не спросив — просто положила и налила кофе.
Я не тронула напиток. — Ты уже знаешь, что я всё знаю, — произнесла я. — Да. — Давно? — Алексей написал вчера ночью.
Я кивнула.
Значит, пока я сидела и пила остывший чай, они уже успели всё обсудить. — И что теперь?
Ольга посмотрела на меня — спокойно и прямо.
Я ожидала чего угодно: слёз, извинений, хотя бы смущения.
Она опустила взгляд в кружку и тихо, но чётко сказала: — Марина, ну не удержала мужа — сама виновата.
Наступила тишина.
Я смотрела на неё.
На сестру, которой всего три часа назад переводила деньги.
Которую устроила на работу.
Которая ночами спала у меня в гостиной и плакала, а я лежала и слушала, думая — вот, отойдёт, станет лучше, главное — поддержать.
Не удержала — сама виновата.
Я поднялась.
Не крикнула ни слова.
Не разбила кружку.
Просто встала, застегнула пальто и вышла.
На лестничной площадке остановилась — пять этажей вниз, перила были холодными.
Постояла немного.
Спустилась.
На улице стоял март, слякоть, грязный снег у обочин.
Я шла к метро и думала: надо к маме.
Мама поймёт.
Мама — это мама.
Валентина Николаевна быстро открыла дверь — словно ждала меня.
Маленькая, в стёганом халате, с сжатыми губами. — Тамара.
Заходи.
На кухне уже стоял чай — два стакана.
Значит, знала, что я приеду. — Мам, ты знаешь?
Она вздохнула.
Потёрла руки — привычный жест, когда не хочет говорить прямо. — Ольга звонила утром.
Тамара, ты же понимаешь — она одна.
Без мужа, без… — Мама. — Ну что — мама.
Нельзя же так.
Она ещё молода, ей трудно.
А вы с Алексеем столько лет вместе, стабильная жизнь… — Мама, она спала с моим мужем.
Валентина Николаевна замолчала.
Потом сказала — не злонамеренно, почти ласково: — Ну, значит, что-то в браке не так было.
Всегда виноваты двое, Марина.
Я смотрела на неё.
На мать, которой звонила каждое воскресенье.
Которой возила продукты.
Которая всю жизнь повторяла: «Ты у меня сильная, ты справишься.» Она справится.
Я поднялась.
Надела пальто. — Марина, куда ты, чай не выпила… Я закрыла дверь.
Тихо.
Вышла на улицу и просто пошла.
Никуда.
Мимо детской площадки, мимо ларька с шаурмой, мимо скамейки у старых лип.
Остановилась у той скамейки.
Села.
Было холодно.
Пальто не согревало.
Я думала: вот и всё.
Прошло полгода.
Развод оформили в июле.
Всё делили через суд — квартиру не разделяли, она была моя до брака, но машину, дачный участок, счёт — разделили поровну.
Адвокат говорил спокойно, называл суммы.
Я кивала.
