— Только денег нам всё равно не выдавали месяцами, — продолжил Андрей Михайлович. — Поэтому после смены я таскал мешки на рынке, подрабатывал как мог. И вот однажды…
Он осёкся, словно снова увидел перед собой ту улицу.
— Однажды заметил: трое парней цепляются к девушке. Днём, у всех на глазах. Она кричит, вырывается, пытается отбиться. А люди проходят мимо. Будто ничего не происходит.
— И вы подошли, — тихо сказала Марина.
— Подошёл. Сначала ударил одного. Он рухнул и затылком попал о бордюр. Потом второго. А третьего… — Андрей Михайлович сжал пальцы на столе. — Третьего я бил уже не как человека, а как всё, что копилось во мне годами. Нищета. Бессилие. Унижение. Ощущение, что ты никому не нужен и ничего не можешь изменить. Я видел перед собой не этих троих, а всю свою злость. И остановиться не смог.
Марина слушала, почти не дыша.
— Один из них оказался сынком какого-то важного человека, — продолжил он. — Мне дали год. Формулировка была красивая: превышение пределов самообороны. На деле — год колонии общего режима.
— А мама? — спросила она после паузы.
— Твоя мама… — он тяжело выдохнул. — Она не стала ждать. И я не имею права её за это осуждать. Ей было всего двадцать три. Она носила тебя под сердцем. Испугалась. И того, что я сделал, и того, что меня посадили, и того, какой могла стать жизнь рядом со мной.
— Поэтому вышла за другого.
— Да, — кивнул он. — За человека, у которого была квартира, машина, нормальная работа, деньги. За того, кто мог обещать ей спокойствие. За того, у кого за плечами не было тюрьмы.
Марина отодвинула чашку в сторону. Пальцы уже не дрожали.
— Вы знали, что она беременна?
— Знал. Она сказала мне перед судом. Я просил её дождаться. Умолял почти. Говорил: год — это не жизнь, я выйду, устроюсь, мы всё вытянем, всё исправлю. Она тогда пообещала. Потом родилась ты. А вскоре она перестала приезжать на свидания. Вместо неё пришло письмо. Там было всего несколько строк: «Андрей, прости. Я иначе не могу».
Он отвернулся к окну и надолго замолчал.
— Когда меня освободили, я разыскал её. Она уже была замужем. Я стоял во дворе и смотрел на окна. Понимал: сделать ничего не могу. Я был никем. Бывший заключённый, без квартиры, без накоплений, без нормального будущего. А рядом с ней был мужчина с жильём, работой, положением. Я мог вломиться, поднять шум, всё разрушить. Только кому от этого стало бы лучше? Тебе? Нет. Точно не тебе.
— И вы просто ушли, — произнесла Марина.
— Ушёл. Но далеко не смог. Снял комнату неподалёку от вашего дома, устроился куда взяли. И почти каждую неделю приходил к вашему подъезду. Смотрел, как ты растёшь. Как тебя ведут в садик. Как потом ты идёшь в школу с портфелем. Как качаешься во дворе на качелях и смеёшься. Это было всё, что мне оставалось. Позже я женился, но всё равно иногда приходил взглянуть на тебя хотя бы издали.
Марина смотрела на него и не могла отвести глаз. Перед ней сидел человек, который мог ворваться в её детство и разрушить его, но не сделал этого. Человек, который тридцать пять лет жил рядом с её жизнью, не имея права прикоснуться к ней.
— Почему вы не рассказали мне правду позже? — спросила она. — Когда я стала взрослой? Когда мне исполнилось восемнадцать?
— Хотел, — глухо ответил он. — Каждый год собирался. Но боялся. Думал, ты услышишь про тюрьму и отвернёшься. Решишь, что такой отец тебе не нужен. Я боялся испортить и это. Мне казалось, что я и так всё в своей жизни ломал.
Марина ушла от него уже поздним вечером. Андрей Михайлович проводил её до двери, но обнять так и не решился. Остался стоять на пороге и смотреть ей вслед. Она чувствовала этот взгляд затылком, пока спускалась по лестнице.
Дома сон не пришёл. Она ворочалась с боку на бок, снова и снова прокручивая услышанное.
Он сидел из-за драки. Он три десятилетия с лишним наблюдал за ней издалека. Берёг её фотографии. Жил один и всё это время молчал.
Марина не понимала, как всё это уложить в себе. Слишком много правды обрушилось сразу.
На следующий день она снова пришла к нему. Потом ещё раз. И ещё. Они разговаривали подолгу — о том, что было, о том, что есть, о том, как могла бы сложиться их жизнь. Андрей Михайлович рассказывал о себе: как работал, как женился без настоящей любви, как развёлся и остался один. Как каждый год в день её рождения покупал небольшой торт, ставил свечу и сидел рядом с ней в тишине. Как иногда молился за неё.
— Я ведь не особо верующий, — признавался он. — Но бывало, просил только об одном: чтобы у тебя всё было хорошо. Чтобы ты была счастлива.
Марина слушала, и с каждым таким разговором злость понемногу отступала. На её месте появлялось другое чувство — тихое, непривычное и пока не имеющее имени.