— Марии Сергеевне. Имущество передается ей в полное личное владение, без долгов, арестов и иных ограничений.
Ровный, почти бесстрастный голос нотариуса прозвучал в тяжелой тишине кабинета так резко, будто кто-то хлопнул дверью в пустом коридоре. Дмитрий, мой бывший муж, в тот же миг застыл. Кажется, он даже на секунду забыл вдохнуть. Его ухоженное лицо, обычно уверенное и гладкое, лицо преуспевающего инвестиционного менеджера Дмитрия Олеговича, внезапно потеряло весь свой дорогой лоск. Передо мной снова оказался тот самоуверенный парень, за которого я когда-то по наивности вышла замуж: растерянный, уязвленный и злой одновременно.
Я же сидела рядом и не могла понять, что вообще происходит. Почему Андрей Викторович, двоюродный дядя Дмитрия, решил оставить свою мрачноватую двухкомнатную квартиру в старом районе Львова именно мне? Мне, женщине, которую он за всю жизнь видел, наверное, три или четыре раза — и то на редких семейных встречах.
Через неделю я впервые стояла перед тяжелой металлической дверью этой квартиры и поворачивала в замке новый ключ. В прихожей меня сразу встретил густой запах залежавшейся пыли, старых книг с пожелтевшими страницами, высушенных трав и лекарственных капель. В комнатах будто осела многолетняя человеческая усталость — плотная, душная, почти осязаемая. Я начала разбирать вещи медленно, без всякого воодушевления. Скорее из чувства обязанности, чем из интереса, и, признаться, с легким внутренним отвращением.
Во время нашего брака Дмитрий всегда говорил об Андрее Викторовиче свысока. Называл его «архивной молью», «стариком из прошлого» и презрительно морщился, когда речь заходила о его привычках, скромной жизни и полном нежелании участвовать в погоне за быстрыми деньгами. Для Дмитрия человек, который не стремился выгодно устроиться, не крутился в деловых кругах и не строил карьеру любой ценой, был почти неудачником.
А я относилась к пожилому дяде просто по-человечески. Пока мы с Дмитрием были женаты, я иногда заходила к Андрею Викторовичу, приносила домашнюю выпечку, заваривала чай и могла подолгу сидеть напротив него за столом. Он редко говорил много. Чаще молчал — тяжело, задумчиво, будто взвешивал каждое слово, которое так и не решался произнести.
— Мария, объясни мне, зачем ты снова потратила на него весь вечер? — раздраженно бросал Дмитрий в машине после таких визитов. — Что ты возишься с этим полоумным стариком? У него, кроме этой захламленной берлоги, ничего нет. С него взять нечего, понимаешь?
Я не отвечала. Тогда — из усталости. Теперь — потому что каждое его слово вспоминалось особенно отчетливо.
Старый дубовый письменный стол стоял у окна, заваленный бумагами и мелочами. Я выдвигала ящики один за другим. Внутри лежали давние облигации, выцветшие семейные фотографии, аккуратно перевязанные стопки открыток, пожелтевшие письма и квитанции. Все это пахло прошлым — сухим, пыльным, безнадежно ушедшим.
И вдруг в самом дальнем углу, почти в тайнике, под бархатной коробочкой с тяжелой памятной медалью, я нащупала предмет, который никак не вязался ни с этой квартирой, ни с ее хозяином.
Это оказалась самая простая черная флешка — дешевая, китайская, потертая по краям. К ней канцелярской резинкой был прикреплен сложенный вчетверо листок из блокнота. Я развернула бумагу и сразу узнала почерк Андрея Викторовича: острый, размашистый, неровный, как и его характер.
«Мария, девочка моя. Ни сейчас, ни потом, ни при каких обстоятельствах не верь этому мерзавцу. Обязательно открой и внимательно изучи весь Архив, который я сохранил на этом носителе. И главное — никогда не считай себя виноватой в том, что произошло. Ты хорошая, добрая женщина. Просто пока слишком многого не видишь».
После этих строк у меня внутри все болезненно сжалось. Нехорошее предчувствие поднялось откуда-то из груди к горлу ледяным комом. К счастью, в квартире покойного дяди на тумбочке стоял старенький, потрепанный ноутбук. Он оживал мучительно долго, хрипел вентилятором и мигал тусклым экраном, словно сам сопротивлялся тому, что я собиралась узнать. Когда флешка наконец определилась системой, я уже почти перестала надеяться.