— Именно кивал, — сказала я. — Я это видела. Каждый раз, когда она начинала: «ты обязана», «ты ничего не понимаешь», «ты всё делаешь не так», — ты соглашался. Может, не вслух. Может, даже не потому, что был с ней согласен. Просто так легче. Пусть мама выговорится, а ты сделаешь вид, что тебя это не касается. Главное ведь — не вступать в спор, правда? Лишь бы было потише, помягче, без скандала.
Андрей с силой сомкнул зубы.
— Ты не понимаешь, — выдавил он. — Это моя мать. Она для меня святая. Я не собираюсь с ней ругаться.
— Зато со мной ругаться можно? — спросила я. — Со мной можно спорить, давить, рассказывать мне, что я «деньги на ветер выбрасываю»? Мне можно делать замечания, меня можно не слышать? А маме — нельзя?
— Валерия, ну это совсем другое…
— Нет, Андрей. Не другое. Всё то же самое. Просто рядом с мамой тебе спокойно. Она тебя не выставит. Она тебя не бросит. Она всё равно примет. А я — могу. Потому что я тебе не мать. Я посторонняя женщина, которая уже полгода тебя кормит, тянет на себе быт и всё ещё надеется, что ты хоть раз поведёшь себя как взрослый человек.
Повисло молчание. Густое, тяжёлое, давящее. Он опустил глаза в пол, а я продолжала смотреть на него.
И в этот момент из комнаты донёсся голос Елены Сергеевны. Оказывается, она вовсе не спала. Лежала и слушала каждое слово.
— Всё верно, сынок, — протянула она. — Она тебя под себя подминает. Ей не муж нужен, ей батрак нужен, чтобы деньги носил и молчал. А ты человек. Ты не обязан перед ней ползать.
Андрей повернул голову к комнате. Потом посмотрел на меня. И кивнул.
Едва заметно. Почти незримо. Но я уловила это движение. Я всегда его улавливала.
Внутри будто что-то тонко хрустнуло. Так бывает, когда окончательно понимаешь: человек, с которым ты делишь дом и постель, не просто не защищает тебя. Он стоит по другую сторону. И эта сторона — не чудовище, не открытый враг. Всего лишь деревенская женщина с соленьями, хозяйственным мылом и железной уверенностью в своей правоте. Но между нами был он. И каждый раз он выбирал её. Не от большой любви. Не потому, что я хуже. А потому, что так проще. Так не нужно принимать решений. Так можно промолчать.
В субботу я уехала в салон.
Просто взяла и уехала. Мне отчаянно требовались два часа без запаха хозяйственного мыла, без частушек, без бесконечных рассказов «а вот у нас в селе». Два часа, в течение которых я снова могла быть Валерией, а не «невесткой, которая жизни не знает».
Маникюр. Стрижка. Маска для лица. Обычные человеческие мелочи, которые я имела право себе позволить. Потому что работала. Потому что зарабатывала. Потому что это были мои деньги.
Когда я вернулась домой, в квартире стояла тишина.
Слишком плотная. Непривычная.
Я сняла пальто, поставила сумку в прихожей и вдруг услышала странный звук.
— Ме-е-е…
Тихий, жалобный, какой-то растерянный. Будто кто-то плакал, но точно не человек.
Я замерла. Потом пошла на звук: по коридору, мимо кухни, дальше — в гостиную. Звук доносился с балкона. Я взялась за ручку, открыла дверь.
И увидела его.
Между раскладной сушилкой и кадкой с фикусом стоял козлёнок. Маленький, белый, с коричневыми пятнами, на тонких дрожащих ногах. Глаза у него были огромные, глуповатые и совершенно испуганные. К шее была привязана верёвка. На полу расплывалась лужа. А сам козлёнок сосредоточенно жевал что-то тёмное.
Я присмотрелась.
Край моего пальто.
Того самого пальто, которое висело на сушилке.
Несколько секунд я просто стояла. Смотрела на козлёнка. На лужу. На обгрызенный край пальто. На фикус, который, судя по покоцанным листьям, тоже уже успел попасть в дегустационное меню.
Из кухни вышла Елена Сергеевна. Лицо у неё сияло так, будто она принесла не живое животное в чужую квартиру, а выигрышный билет.
— Купила! — с гордостью объявила она. — На рынке, почти даром. Мужчина продавал, из Киевской области. Теперь своё молочко будет, натуральное. А то ты всё какую-то химию берёшь: молоко в пакетах, сметану в баночках. Настоящее молоко — от козы. Утром подоила и пей на здоровье.
Я не отвечала. Вообще. Только смотрела на козлёнка.
На своём балконе.
На восьмом этаже.
С видом на Днепр.
— Елена Сергеевна, — наконец произнесла я очень ровно, — это козлёнок.
— Ну козлёнок, — спокойно согласилась она. — И что такого? Подрастёт — коза будет. Молоко пойдёт. Ты что, и против молока теперь?
Из комнаты появился Андрей. Он увидел животное, остановился, а потом улыбнулся. Широко, почти по-детски.
— Забавный, правда? — сказал он. — Валерия, ну глянь на него. Он же маленький совсем. Чего ты так?
Я перевела взгляд на козлёнка. Он дрожал. Ему было страшно: бетонный балкон, восьмой этаж, ни травы, ни солнца, ни матери рядом. Потом я посмотрела на Андрея, которому это казалось «забавным». Затем на Елену Сергеевну, которая купила животное и поселила его в моей квартире, будучи совершенно уверенной, что поступила разумно.
И внезапно мне стало смешно.
Не радостно. Не легко. А именно смешно — от полного абсурда происходящего. От ощущения, что реальность окончательно сорвалась с петель. Настолько далеко всё зашло, что уже даже не пугало, а вызывало какой-то истерический смех.
В моей квартире, за которую я плачу ипотеку, на моём балконе, где я обычно пью утренний кофе, стоял козлёнок. Мой гражданский муж, которого я содержала, кормилcя за мой счёт и одевался за мои деньги, смотрел на это и говорил: «Забавный». Его мать, приехавшая якобы на неделю в гости, покупала на рынке живность и устраивала её у меня дома.
Я засмеялась.
Сначала тихо, сухо, будто закашлялась. Потом громче. А потом уже не могла остановиться. Смех выходил из меня рывками, и я прекрасно понимала: это не веселье. Это звук человека, у которого закончились слёзы.
Елена Сергеевна уставилась на меня. Андрей тоже. Даже козлёнок перестал жевать пальто и поднял голову.
— Ты чего? — осторожно спросил Андрей.
— Ничего, — сказала я. — Просто смешно. Козлёнок на балконе. В Киеве. На восьмом этаже. Это же надо было додуматься.
Я перестала смеяться так же резко, как начала. Вышла с балкона, закрыла за собой дверь, прошла в спальню и села на кровать.
Так я просидела около часа, глядя в одну точку на стене.
Через час я поднялась.
Спокойная. Собранная. Холодная.
Решение за это время созрело окончательно. Не в приступе злости, не на эмоциях, не от обиды. Я приняла его так, как привыкла принимать решения в суде: разложила факты, оценила последствия, проверила себя ещё раз.
Потом вышла в гостиную.
— Елена Сергеевна. Андрей. Сядьте, — сказала я.
Они подчинились. Елена Сергеевна опустилась на диван. Андрей сел на стул. Я осталась стоять. И это было правильно.
— Елена Сергеевна, — начала я, — я понимаю, что вы мать Андрея. Я понимаю, что вы приехали из села и, возможно, хотели как лучше. Но вы приехали в гости. На неделю. Сегодня пятый день. За эти пять дней вы выбросили мои продукты, переложили мои вещи, разбудили меня в шесть утра, критиковали мою одежду, еду, привычки и образ жизни. Вы называли меня жадной, ленивой, барыней. А сегодня вы привели козлёнка на мой балкон. Это моя квартира. Я купила её сама. Я за неё плачу. И только я решаю, кто здесь живёт и по каким правилам.
Елена Сергеевна набрала воздуха, чтобы перебить, но я подняла ладонь.
— Я ещё не закончила. Билет обратно я вам оплачу. Сегодня. Прямо сейчас. Вызову такси до вокзала и куплю билет. Вы уезжаете сегодня.
Наступила пауза. Лицо Елены Сергеевны начало наливаться красным.
— Да ты… — прошипела она. — Да ты злая! Бессердечная! Ты Андрея не любишь! Ты его переломаешь! Он у меня единственный сын, а ты…
— Андрей, — я повернулась к нему. — Ты хочешь что-то сказать?
Он поднялся не сразу. Медленно встал, посмотрел сначала на меня, потом на мать, потом снова на меня.
— Валерия, ну давай без резкости, — начал он. — Мама, конечно, перегнула, я понимаю… козлёнок — это уже чересчур, ну увезём мы его. Зачем сразу вот так?
— Без резкости? — переспросила я. — Ты полгода молчал, пока меня унижали. Ты жил в моей квартире, ел за мой счёт, одевался за мой счёт и всё это время молчал. Ты соглашался. Каждый раз. Когда она сказала, что я жадная, — ты молчал. Когда назвала меня лентяйкой, — молчал. Когда она притащила козлёнка, ты сказал, что он милый. И теперь ты предлагаешь мне «без резкости»?
— Валерия, ну это же моя мама. Она для меня святая. Я не могу…
— Можешь, — перебила я. — Просто не хочешь. Потому что рядом с мамой удобно. Она решает, она говорит, как правильно, она берёт ответственность на себя. А я для тебя — просто кошелёк, который оплачивает всё и при этом не имеет права быть недовольным.
— Это нечестно! — выкрикнул он.
— Нечестно — это когда козлёнок жуёт моё пальто, а мужчина, с которым я живу, умиляется. Нечестно — это когда я пашу по двенадцать часов, а меня поднимают в шесть утра и называют ленивой. Нечестно — это когда я кормлю, одеваю и содержу взрослого человека, а он снова и снова выбирает сторону того, кто меня унижает. Всё. Разговор окончен.
Я подошла к шкафу, достала чемодан и поставила его перед Андреем.
— Собирайте вещи. Оба. Такси приедет через двадцать минут. Я всё оплачу.
Елена Сергеевна вскочила. Красная, трясущаяся от ярости.
— Ты… ты без души! Я тебе сына доверила, а ты…
— Вы мне его не доверяли, Елена Сергеевна, — спокойно сказала я. — Он сам пришёл. И теперь сам уйдёт.
Андрей стоял неподвижно. Смотрел на чемодан, потом на меня, потом на мать. И я отчётливо видела: он не понимает, как поступить. Не потому, что выбор был мучительно сложным. А потому, что он никогда его не делал. Всю жизнь вместо него выбирала мама.
А теперь выбрала я.
Он начал собираться. Молча. Поспешно. Не поднимая глаз. Футболки, бельё, кроссовки, зарядка, телефон — всё летело в чемодан вперемешку. Елена Сергеевна стояла рядом и выкрикивала что-то про неблагодарность, совесть и небесную кару. Я больше не вслушивалась. Просто стояла у входной двери и ждала.
Через пятнадцать минут они вышли.
Андрей — с чемоданом. Елена Сергеевна — с сумкой и своим клетчатым платком.
Уже на лестничной площадке она обернулась.
— Пожалеешь ещё! Одна останешься, тогда вспомнишь!
Я ничего не сказала.
Просто закрыла дверь. Повернула ключ в замке.
Щёлк.
И осталась одна.
Квартира вдруг стала непривычно тихой.
Даже не просто тихой — какой-то другой, будто кто-то наконец выключил постоянный фоновый шум, которого я уже почти не замечала.