Я вырулила из подземного паркинга на своей Audi, повернула на проспект Победы — и почти сразу уперлась в плотный вечерний затор. Киев в это время не едет. Он замирает намертво. Я сидела за рулем и думала только об одном: сейчас доберусь до дома, поднимусь на восьмой этаж, открою дверь своей квартиры — и опять начнется эта бесконечная нервная возня.
Впрочем, я слишком забегаю вперед.
День выдался тяжелым. Суд длился шесть часов. Арбитраж, наследственное дело, трое истцов, у каждого отдельный адвокат, и каждый убежден, что именно он имеет главное право на имущество. Я защищала сторону, которая по бумагам действительно была сильнее остальных, хотя человеческой симпатии почти не вызывала. Но это часть профессии. Я юрист, а не семейный психолог. Мне платят не за то, чтобы я кого-то жалела, а за результат. И результат был: мой доверитель получил причитающуюся долю. Дело я выиграла.
И вот после всего этого я стояла в пробке в дорогом деловом костюме, стоимость которого превышала три месячные пенсии моей свекрови, и вместо удовлетворения ощущала лишь глухую усталость. Не обычную, а такую, будто из тебя выжали все силы до последней капли. Знаете это состояние, когда все сделал правильно, победил, выдержал, но внутри все равно пусто? Вот именно так я себя и чувствовала.
Телефон завибрировал на пассажирском сиденье. Сообщение от Андрея: «Мама сварила суп с медом. Будешь?» Ниже стоял какой-то смайлик. Какой именно — я даже не стала рассматривать. Одного слова «мама» мне уже хватило.
Андрей. Мой гражданский муж. Точнее, мужчина, с которым я живу уже третий год. Когда-то он казался мне надежным, спокойным, крепким человеком. Чем-то вроде старого дуба: не особенно изящного, зато устойчивого. Но со временем выяснилось, что дуб давно сгнил внутри и держится лишь потому, что рядом есть подпорка. Этой подпоркой оказалась я.
Уже полгода он не работал. Совсем. Весной ушел со стройки, объяснил, что прихватила спина. Я отнеслась с пониманием: спина — это серьезно, с этим не шутят. Дала ему время прийти в себя. Сначала неделю. Потом еще одну. Потом месяц. Он ходил по квартире в футболке и кроссовках, купленных мной, ел продукты, оплаченные мной, смотрел телевизор, стоявший в моей квартире, листал телефон, за который платила тоже я. И работу не искал. Вообще. Даже для вида не открывал вакансии. Просто существовал — и все.
Я пыталась разговаривать. Он сначала отмахивался: «Я ищу». Потом говорил: «Ничего нормального нет». Затем уже раздражался: «Ты на меня давишь». А потом приехала его мать.
Пробка наконец сдвинулась. Я добралась до дома, поставила машину на свое место в подземном паркинге, взяла кейс с документами и поднялась на лифте. Перед дверью я на секунду замерла. Достала ключ. Открыла замок.
И сразу — запах. Он ударил в лицо резко, как кулаком. Хозяйственное мыло: густой, старомодный, едкий дух, от которого першит в носу. К нему примешивалось что-то кислое — то ли суп, то ли еще какая-то непонятная варка. А поверх всего висел тяжелый животный запах. Не собачий, не коровий, но именно такой, которому в моей квартире взяться было просто неоткуда.
В прихожей стояли резиновые сапоги, облепленные засохшей грязью. Рядом, на моей вешалке, возле моего пальто, висел клетчатый платок. На обувной полке, где раньше аккуратно стояли мои туфли, красовались старые махровые тапки, затертые до серости.
Я прошла на кухню.
Елена Сергеевна стояла возле раковины и орудовала шваброй. Моя кухня — просторная, светлая, с панорамным окном и видом на Днепр — вдруг стала похожа на декорацию к странному фильму. Современная городская квартира, европейский ремонт, дорогая техника — и посреди всего этого пожилая женщина в цветастом платье, с ведром и тряпкой.
Андрей сидел за кухонным столом. На нем была чистая белая футболка и кроссовки Nike, которые я привезла ему из Италии. Перед ним стояли тарелка и чашка кофе. Того самого кофе в зернах, который я покупала у проверенного обжарщика. Он листал телефон, оплаченный мной, и даже не поднял головы, когда я вошла.
Елена Сергеевна оторвалась от пола и посмотрела на меня. Даже не на меня — на мой наряд. Ее взгляд медленно скользнул по жакету, юбке, туфлям. После чего она произнесла:
— Наконец-то явилась. А то я тут одна таскаюсь, как ломовая лошадь.
Я молча поставила кейс у стены.
— Городские тряпки, — добавила она, выкручивая половую тряпку и с явной неприязнью разглядывая мой костюм.
Мне хотелось ответить. Очень хотелось. Но я понимала: если сейчас открою рот — после суда, пробки, усталости, всего этого запаха и чужих сапог в моей прихожей — скажу что-нибудь такое, после чего назад дороги уже не будет. Поэтому я промолчала. Сняла пальто, повесила его на место, прошла мимо сапог, тапок и платка и ушла в ванную — просто умыться.
Когда я стояла перед зеркалом, глядя на покрасневшие глаза и поплывший макияж, мне пришла в голову одна мысль: это еще только начало.
Из ванной я вышла уже в халате и домашних тапочках. Елена Сергеевна к тому моменту добралась до холодильника. Большого, двухкамерного Bosch, где лежало все, что обычно бывает у человека, который работает и покупает себе нормальную еду на неделю: овощи, фрукты, греческий йогурт, камамбер, авокадо, зелень в контейнерах, бутылка белого вина на нижней полке. Ничего запредельного. Просто продукты, к которым я привыкла.
Елена Сергеевна распахнула дверцу и начала вытаскивать содержимое наружу. Не хаотично, а с пугающей последовательностью, будто проводила досмотр на границе. Йогурт — открыла, понюхала, скривилась, поставила на стол. Авокадо — повертела в руках, словно опасный предмет, и спросила: «Это еще что за штука?» Камамбер — развернула, увидела белую корочку и отложила в сторону: «Плесень. Выбросить надо». Оливки — открыла банку, вдохнула запах и заключила: «Отрава». Бутылку вина вынула последней и поставила перед собой так, будто это была улика.
— Это ты на наши деньги пьешь? — спросила она, даже не повернувшись ко мне.
— Елена Сергеевна, — произнесла я как можно спокойнее, — это мои деньги. Мое вино. Мой холодильник. И сыр, кстати, не испорченный. Это камамбер. Он таким и бывает.
Она развернулась и посмотрела на меня так, будто я только что сказала непристойность.
— Камамбер… — повторила она с выражением, словно называла какую-то болезнь. — Нормальный сыр — это «Голландский» или «Украинский». А это плесень. Я не для того пенсию собирала, чтобы ты тут из себя барыню строила.
Я медленно вдохнула, стараясь удержать голос ровным.
— Вашу пенсию вы здесь не тратите. Вы живете в моей квартире. Едите мою еду. Пьете мой чай. Я вам этого не ставлю в вину. Но выслушивать лекции о том, какой сыр правильный, а какой нет, в собственном доме я не собираюсь.
Она даже глазом не моргнула. Ни малейшего смущения. Просто повернула голову к Андрею, который все так же сидел за столом и смотрел в телефон.
— Андрюша, ты слышал? Она меня поучает. Меня! Я шестьдесят лет живу, сама готовлю, сама стираю, сама хозяйство веду, а она меня учит. Запомни, сынок: лентяйка и транжира нам в доме не нужна.
Андрей поднял глаза. Сначала посмотрел на мать, потом на меня и сказал:
— Валер, ну правда, не начинай.
Вот это его «не начинай» прозвучало как щелчок задвижки. Будто меня попытались закрыть. Елена Сергеевна не останавливалась, зато виноватой почему-то должна была стать я. И да, я «начала». Не потому, что искала ссору. А потому, что невозможно сохранять невозмутимость, когда тебя учат жить в твоей же квартире.
— Андрей, — сказала я, — я не начинаю. Я объясняю. Это разные вещи.
— Ну так объясняй потише, — бросил он и снова опустил взгляд в экран.
Елена Сергеевна тонко усмехнулась. Коротко, почти бесшумно, как кошка, успевшая прижать лапой мышь. Потом снова принялась разбирать холодильник.
Я смотрела на нее: невысокая, плотная, в платье с мелкими цветами, с покрасневшими от мыла руками и выражением непоколебимой правоты на лице. Она ни в чем не сомневалась. Абсолютно. Она точно знала, как надо мыть, как варить, как стирать, как жить, с кем жить, что есть, а что немедленно выбрасывать. Она приехала из деревни в Киев всего на неделю — и за два дня превратила мою квартиру в филиал своего дома. А Андрей сидел рядом и молча соглашался.
Я взяла со стола бутылку вина, закрыла ее и поставила обратно в холодильник. Следом убрала камамбер. Потом авокадо. Потом банку с оливками. Все, что она успела выложить, я вернула на свои места. Без единого слова. Просто вернула.
Елена Сергеевна смотрела на меня. Андрей тоже. Но никто ничего не произнес.
Я вышла из кухни, закрылась в спальне и опустилась на край кровати. Завтра нужно было вставать в семь: два заседания, куча документов, переговоры с клиентом. Мне необходимо было выспаться. Но я уже знала, что сейчас она снова возьмется за ведра, начнет грохотать, тереть полы, распевать свои песни — и сна не будет.
Так и случилось. Минут через двадцать за дверью послышалось: шлеп, шлеп, шлеп. Мокрая тряпка ходила по полу. Потом звякнуло ведро. Потом раздался голос:
— Ой, мороз, мороз, не морозь меня, не морозь меня…
Я уткнулась лицом в подушку. Подушка пахла хозяйственным мылом.
Следующее утро началось в шесть.
Точнее, для Елены Сергеевны оно началось. Для меня — закончилось. Я легла около двух, проспала всего четыре часа, когда за стеной заорал будильник. Не мой, конечно. Ее. Звонил он так, будто в комнате завели трактор. Я натянула подушку на голову, но это не помогло. Следом за будильником зашумела вода. Потом загремело ведро. Потом по полу снова заскребла швабра. И наконец раздался бодрый голос:
— Вставай, вставай! День уже на дворе!
Я приоткрыла один глаз. На часах было 6:07.
Пришлось подняться. Я вышла на кухню. Андрей уже сидел за столом — свежий, выспавшийся, довольный, с чашкой кофе в руке. Перед ним стояла тарелка манной каши с говяжьей тушенкой.